– Другое, – тут же откликнулся бывший антиквар и директор. Он встрепенулся, как разбуженный лунатик, склонил голову, и взгляд его прояснился. – Другое, не то, что мы. Хотя, как я говорил, его образы для меня и размыты, до конца не ясны, я… Ну, что-то… Темные линии, за ними какие-то грезы, райские кущи стариков, – он мучительно поморщился. – Юная богиня и рядом он, заслуживший приз. Там, за темными линиями, вечная и непереносимая молодость у ее ног.

В колодцах его глаз снова сверкнул ужас, но больше уже не оставалось того дрожащего темного беспокойства, взгляд сейчас был острым и печальным:

– Заслуживший приз… при ней, то ли муж, то ли сын…

Мучительная складка разгладилась. Он посмотрел на кувалду, теперь уже твердо кивнул и сам вложил инструмент в Михину руку.

– Держи! Мне стоит быть подальше от тебя, когда он вернется.

И что-то еще уловил Миха в его глазах. Словно он сейчас прощался через него со всем, что когда-то помнил и любил, словно через него, малознакомого ему человека, он прощался с миром живых, пользовался единственной оставшейся возможностью что-то сказать этому чудесному и безумному миру перед тем как уйти в пугающую, неведомую, безвозвратную тьму.

И Миха-Лимонад понял, что, сколько бы ему ни осталось, он до самого конца будет помнить то, что сейчас увидел. Будет помнить, как этот немощный, согбенный старик покачнулся, разворачиваясь на слабых ногах, и с трудом волоча их, побрел в сторону. Он будет помнить его хлипкую спину и то, как тот уходил, монотонно повторяя:

– Стоит быть подальше от тебя и… от собаки.

Миха хотел что-то сказать, но… Он смотрел ему вслед (наверное, все же никто не заслужил такого!), испытывая неимоверную жалость к этому несчастному человеку, к сиротливому холоду его одиночества и невозможности его утешить в этот последний и, вероятно, самый важный момент жизни. Эта невозможность почему-то касалась Михи напрямую, умаляла его, падала на него темным отсветом: никто не должен так умирать… И тогда, впервые за много лет, он вдруг почувствовал, что в сердце его рождается сострадание, чистое от сантиментов и без отвода себе роли в этой картине милосердия, подлинное, как тогда, в большую волну; и осознал, что и сам находится здесь вовсе не из-за страха или обязательств, наложенных виной, или чем бы то ни было, но делает то, что должен, словно ему даровали еще один шанс.

(и вовсе не Лже-Дмитрий был тем, дарящим)

Миха не успел уловить эту мысль. Зато понял, что ему необходимо сказать. Понял, что здесь, за последней чертой, даже для них, людей, избежавших прощения, существуют слова, способные утешить. Ясность поднялась в нем чистыми хрустальными водами, нежно объяла его сердце, и он, глядя вслед уходящему человеку, чуть слышно пообещал: