– Потому что сейчас, в ноябре 1886-го, я нахожусь в своем реальном времени. Вы можете уйти, но, если завтра вы вернетесь, я по-прежнему буду здесь в ноябре 1886-го. И в моем мире пройдет столько же часов и минут, сколько и в вашем.
– Вы меня еще больше запутали.
– Поверьте мне, – сказал Биллингс, – мы
– Вы хотите знать, что именно? – спросил я его.
Он покачал головой:
– Я очень хорошо себе представляю. Скорее всего, безумие и смерть. Я чувствую, как эти двое уже гложут меня. Но я не хотел бы услышать об этом от того, кто знает наверняка.
Я открыл ворота сада и шагнул во тьму между деревьями. Фортифут-хаус чернел на фоне неба. В темноте он походил не на английское здание, а скорее на турецкую крепость или утес посреди невероятно далекого мира. Я поднялся по тропе, пересек мостик через ручей и направился через лужайку к дому. Прудик в ночном сумраке был похож на серебристое окно – окно, смотревшее прямо в страшную, недосягаемую бездну. Если упасть в него, можно улететь прямиком в небо.
Я спешил мимо солнечных часов, когда услышал резкий треск. Взглянув на солнечные часы, я увидел тонкую струйку ярко-голубых искр, ползущую по указателю, по металлическому циферблату, по контуру римских чисел. Окинул быстрым взглядом тени в саду. Сгорбившиеся, уродливые, таящие в себе угрозу. Если появились искры, значит, где-то неподалеку Кезия. А если Кезия неподалеку, то и Бурый Дженкин тоже. Я перешел на бег, но едва достиг края «навы», как из указателя часов вырвался длинный электрический разряд и ударил меня в плечо. Все нервные окончания в левой руке словно зазвенели, мышцы сократились так, что я непроизвольно подпрыгнул. Я почувствовал сильное жжение, и над плечом рубашки взвился клубок белого дыма.
По ступеням террасы мне навстречу спускалась Кезия Мэйсон, вслед за ней, хромая, почесываясь и хихикая, семенил Бурый Дженкин. Кезия была закутана в эксцентричный, похожий на арабский костюм из грязных рваных простыней. На голове громоздился какой-то чудовищный