В дальнем конце коридора показалась дверь. Она была открыта: из дверного проема в коридор падал свет. Я направилась к ней. Слева и справа проносились двери. Боковым зрением я улавливала сцены и отрывки из сцен. Нож для масла в руках Роджера лихорадочно дрожит, пока Тед со свирепым взглядом надвигается на него. Тед курит сигарету, лежа на маленькой кровати со скучающим видом, пока Роджер сидит на краю и читает ему вслух невидимую книгу. В одной из комнат… Все было так быстро и запутанно, но я могла поклясться, что видела Роджера в его кабинете: он стоял перед самодельной картой, а вместе с ним на нее смотрели еще два человека, и это тоже был Роджер, только на первом было мешковатое черное пальто поверх белой рубашки, а на втором голубой сюртук поверх серой жилетки и белой рубашки с высоким воротником, который украшала большая серая бабочка.

Комната в конце коридора теперь была прямо передо мной. Я была так сосредоточена на ней, что больше ни на что не обращала внимания, но слева у стены была лакированная деревянная дверь с отполированной до медного блеска ручкой. Я беспрепятственно вошла внутрь; рука сомкнулась на ручке до того, как моим сознанием зафиксировалось содержимое комнаты. Или же мне стоит сказать, обитатели. В самом центре пустой, как коробка, комнаты были две фигуры. Одну из них я узнала сразу. Моя бабуля стояла, приобняв за плечи девчонку; она совсем не изменилась с тех пор, как нянчилась со мной: на ней был зеленый кардиган поверх белой водолазки, джинсы и белые кроссовки, которые она называла теннисными туфлями, а я – тапочками для бабушек. Очки в полуободковой оправе, которые она постоянно теряла, висели, как и всегда, на дешевой цепочке на шее. Ее волосы… Она была рыжей и не седела до самой смерти; ее волосы ни капли не пожелтели, как это случается со всеми рыжеволосыми в ее возрасте. Так вот, ее волосы были собраны на макушке дюжиной заколок и шпилек. Единственное, что хоть как-то изменилось, было ее лицо, но изменения были не существенными. Она была накрашена – я знала, что в ее жизни без косметики не проходило и дня, и она наносила помаду, даже если никуда не собиралась выходить. Ее лицо было в порядке, оно не было изуродовано или что-то в этом роде. Нет, просто ее лицо казалось осунувшимся, бледным, а в чертах читалась безнадежная борьба с глубокой болью.

Увидев ее, я остановилась как вкопанная. На секунду-другую, которая показалась мне часом, все – сковавший меня страх, обжигающее кожу присутствие Теда, ощущение Дома (о котором я еще тебе не рассказала) – все оборвалось на полуслове. Я не верила своим глазам: это правда была она, а не очередное видение. В воздухе витал стойкий запах Jean Naté – ее любимых духов, которыми она обрызгивалась с головы до ног. То, что я приняла за шок, оказалось клубком эмоций, в котором переплелись любовь, горе, страх и что-то похожее на благоговение.