Я чуть не забыла про девочку, на плече которой покоилась рука бабули. Рыжие волосы, собранные в хвостик, джинсовый костюм – собственно, вот и все, что я могу о ней вспомнить. Может, ей было шесть, а может, и семь, но для меня ее возраст не имел принципиального значения. Язык бился во рту, словно рыба об лед, пока я пыталась подобрать слова: «Я люблю тебя»; «Я скучаю»; «У тебя все хорошо?»; «Что происходит?»; «Помоги мне», – а затем все вернулось ко мне в ту же секунду, когда и исчезло.

В коридоре эхом раздавалось медленное продвижение Теда, удары его ботинок по полу были похожи на отдаленные раскаты грома. Его приближение огненной бурей опаляло разум. Времени почти не осталось. Времени не осталось. Щеки были мокрыми – я даже не заметила, что начала плакать.

Бабуля сказала:

– Бедная зайка. Моя бедная, бедная зайка. Нам должно лишь краткое время прободрствовать, пока неправедность творится.

Слова едва можно было разобрать, будто говорила она с полным ртом земли.

– Что?

– Бедная зайка, – повторила она. Затем попыталась сказать что-то еще. Но из горла вырвался только сухой, удушливый свист.

– Я не понимаю, – сказала я. – Пожалуйста, скажи мне.

Бабуля открыла и закрыла рот. Тишина.

Девочка сделала шаг вперед и показала мне язык. На языке у нее лежало огромное кольцо, мокрое от слюны. И тогда я узнала ее: это была та девчонка с карусели, которая отказалась брать кольцо, которое я хотела ей подарить, а затем утащила его, когда я собиралась выкинуть его в ведро для сбора. Что она делала в той комнате с моей бабулей?

Тед входил в комнату. Я сказала: «Я люблю тебя», – открыла дверь и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

И вернулась в дом – наш Дом, Дом Бельведера. За спиной щелкнула дверь, и я стояла в коридоре второго этажа прямо у спальни. В коридоре было темно, но не так, когда появился Тед. В разных концах виднелись окна. На дом опустилась ночь, только и всего. Где-то на первом этаже Роджер гонялся за тенью. Я подошла к лестнице и позвала его.

Но ответа не последовало. Я сомневалась, что он попал туда, где была я, но он мог выбежать на улицу. Я начала спускаться по лестнице, продолжая кричать его имя.

* * *

Мне понадобилось шесть секунд или около того, чтобы достигнуть первого этажа. Вряд ли это можно назвать передышкой. Я еще не слышала, как открылась дверь в спальню, но знала, что скоро услышу, и все же успела перевести дух. На то, чтобы собраться с мыслями, времени не хватило – их сожгла постоянная близость Теда, и я все никак не могла успокоиться после встречи с бабулей и девчонкой, но этой паузы было достаточно, чтобы я ощутила Дом. Чтобы я ощутила его в полной мере. Или мне стоит сказать, что я ощутила его отсутствие. Как только я нырнула в коридор в шкафу, изменившийся Дом начал меняться еще больше, вступив в окончательную фазу в серии преобразований, в результате которых твердая, крепкая структура потеряла постоянную и устойчивую организацию своего пространства; затем из этой мерцающей нестабильности Дом превратился в очаг пересечения десятка проходов, ведущих неизвестно куда; а после, из перекрестка он трансформировался в нечто совершенно другое. Не в новую организацию пространства, не в место соединения других – дом полностью утратил свою форму, не осталось даже намека на упорядоченность. Пока я, спасаясь бегством, пролетала по потайным комнатам, Дом Бельведера бился об меня волнами Северного Ледовитого океана, усеянными пылающими обломками. По возвращении в дом, в настоящий дом, это чувство осталось со мной.