Но разве можно считать ее убийцей? Она ведь ничего не сделала! Пальцем ее не тронула! Так что смерть свекрови – это не ее вина. Убийство обычно планируют, а это… Это даже не случайность.

Это какой-то кошмарный сон.

И она все никак не проснется.

Похоронили старуху на третий день. Прободение язвы желудка, массивное внутреннее кровотечение, вдобавок – повторный инсульт. Все остро, в несколько ночных часов. Когда спохватились, было уже поздно. Если бы не ночь, если бы она не была одна в дальней комнате…

За обильным поминальным столом, растянувшимся по центру самой большой комнаты в их трешке, раз за разом звучали все эти «если бы». В перерывах пили, закусывали, бросали сочувственные взгляды на Леню и Людмилу, произносили, что полагается.

Леня, Людмилин муж, на похоронные речи не реагировал. Опрокидывал стопку за стопкой, мрачно глядел в тарелку с объедками. Людмила же…

Нет, она не молчала. Старалась вести себя как положено. Даже из тарелки понемногу клевала, хотя на самом деле кусок в горло не лез. Если кто-нибудь что-то заметит… Нет, только не сейчас! Не сейчас.

Потом. После поминок.

Она непременно сходит к врачу, она все расскажет и покажет. Или вызовет врача на дом. Так даже лучше. Но сначала пусть уляжется эта похоронная суета. И Леня… Пусть он тоже хоть немного отойдет. Без него она не справится.

Мысленно успокаивая себя, Людмила автоматически пересказывала давно известные всем родственникам истории про первый несерьезный инсульт у свекрови три года назад, про продажу ее квартиры и переезд к ним, про врачей и лечение, и заботы, и хлопоты – уже свои, не старухины. Ее терпеливо слушали: кивали, задавали дежурные вопросы, охали.

Пухлая ладонь Людмилы тем временем придерживала большой округлый ком, лежащий на правом бедре под свободным платьем. На ком никто внимания не обращал. Привыкли. Он начал расти еще в девяностых, после аппендэктомии, с годами превратившись в гигантскую вентральную грыжу. В карте прямо так и писали: гигантская. Сколько она с ней намучилась! А теперь…

Об этом так запросто не расскажешь. Ни сидящим за столом, ни тем более врачу. Всего – не расскажешь. И полнотелая Людмила, горой восседая в торце длинного стола, повторяла одну за другой свои привычные жалобы, пропитанные невысказанной тревогой.

– Да скока можно! – рявкнул вдруг Леня. Плохо выбритые щеки побагровели, кулак грохнул о столешницу, зацепив край тарелки. Объедки рассыпались по скатерти. Чья-то подскочившая рюмка опрокинулась набок.

– Дура! – Глаза мужа, красные от лопнувших прожилок, вперились в Людмилу. – У меня мать умерла! А ты сидишь тут, про болячки свои рассказываешь! Про грыжу свою ноешь! Да она вот где у меня сидит. – Заскорузлые пальцы ткнулись в мякоть под подбородком. – Вот тут уже сидит, вместе с твоим нытьем!..