— Фил… Может, стоит сказать ей о своих чувствах? Двадцать лет — это много.

— Нет! — испуганно воскликнул Писатель, словно Надя предложила что-то запретное. — Нет, ни в коем случае! Это будет так глупо и неуместно, даже не хочу думать об этом. Это во-первых. А во-вторых, если я скажу ей об этом, я совершенно точно получу отказ, а если я получу отказ, то что у меня останется? Поймите, пожалуйста, если не эта безответная влюблённость, моя бесконечная «Поэма» и иллюзия, что когда-нибудь она прочтёт её и восхитится мной, то что у меня останется? Ничего, кроме пустоты в груди. Она и сейчас есть, просто… Я чувствую её не так сильно, потому что заглушаю своей глупой наивной мечтой, что когда-нибудь… Когда-нибудь… Так пусто на душе…

Договорить он не смог. Надя грустно вздохнула и, ласково укрыв Филиппа по нос одеялом, вышла из палаты. Ему принесли ужин, но он его не съел, и даже на следующее утро, когда Надя заглянула к нему, он лежал в той же позе, что и вечером. Что-то стало причиной того, что Писатель вдруг увидел всё, как есть, но пока Надя не знала, что именно, хотя, конечно, догадывалась.

***

Все расположились в гостиной первого этажа. Ева редко бывала здесь и много чего из местного интерьера никогда не видела, например, двух чучел волка и козла на дальней стене.

— Савва, — тихонько позвала Ева Саваофа Теодоровича, наклонившись к его уху, — разве у тебя не было таких же дома?

— Были, — просто ответил он, глянув мельком на две висящие головы, — ну так и что ж? В своё время они были очень популярны.

— Да? Тогда ладно.

Среди собравшейся большой компании только Михаил, Гавриил и Саваоф Теодорович были настроены на беседу, однако остальные явно не спешили принимать участие в диалоге: Ева и Надя, пусть немного неумело, но отвечали на их попытки завязать разговор; Дуня сидела ни жива ни мертва — Ева впервые видела её такой — и старательно избегала поднимать взгляд, а Бесовцев, очевидно, задававшийся вопросом, что он здесь забыл, пребывал в собственных мыслях, причём нетрудно было догадаться, каких, потому что с его лица не сходила робкая улыбка Моны Лизы.

— Дунечка, ты чего такая хмурая? — весело спросил Саваоф Теодорович, закинув ногу на ногу. Девушка вспыхнула от негодования, заметалась глазами в поисках поддержки, а затем снова побледнела. — Прекрасный вечер в прекрасной компании, что ещё можно желать?

— Я Вам не «Дунечка», — дрожащим от возмущения голосом сказала она, сжимая свои маленькие изящные ладошки в кулачки.

— О, я вижу, ты не в духе. Прости, не хотел обидеть. Однако… я думал, что по старой дружбе ты встретишь меня… более тепло. Так как изволите, чтобы к Вам обращались, Дунечка? — с нескрываемой усмешкой спросил Саваоф Теодорович и несколько развязно откинулся на спинку дивана.