– Не дам я тебе свой платок, – сказал Гервин. – Я увидел себя, как ты и хотел, в отражении твоих дьявольских зеркал. Теперь отойди с дороги – на болтовню с тобой у меня нет времени.

– Ох, брат Январь, не туда ты торопишься и не за тем ты гонишься, – покачал головой брат Ойле.

– Не годишься ты мне в братья, брат Ойле, и не разговаривай со мной непочтительно, – сказал Гервин и вскинул голову. – И знай, что тебе меня не напугать.

– Ах, брат Январь, да кто ж возьмется вас запугивать? Ни страха вы не испытываете, ни удивления, что вам ни покажи, потому и называли бы вас Бесстрашным, а не Январем, но прозвище не приклеилось, ведь вы не вполне благородных кровей.

– Так вот какая слава обо мне ходит? Ничего в ней нового или любопытного нет. Происхождение мое не тайна, и я никогда не скрывал, что матери своей не знаю, а брат меня не признает.

– Это не слава, а так, мелочи, – махнул рукой брат Ойле. – Слава же про вас, брат Январь, ходит такая, будто вы никогда не бросаете людей в беде.

– Вот оно как? – прищурился Гервин. – Ну, как знать, как знать. Бывало, наверное, что и бросал, я же всего не помню.

– Говорят о вас, будто вы на расправу быстры, на руку тяжелы, на язык остры, но в беде никого еще ни разу не оставили.

– И кто же у нас в беде? Только не говори, что ты: я охотно спасаю красивых молодых женщин, менее охотно – беспомощных стариков, из любопытства иногда помогаю детям, но никогда не обнажу меча ради шута и попрошайки, особенно такого, который способен работать, а вместо этого клянчит милостыню.

– Ох, ах, ну и строги же вы, братец Январь! – завизжал брат Ойле. – Да разве о том речь, чтобы меня вызволять? Я хоть слово о себе сказал, хоть словечко?

– Да ты только о себе и говоришь.

– Я говорю о простых людях, а все они похожи на меня. Посмотри на меня – увидишь сразу весь народ, кроме женского пола, конечно.

– Женский пол составляет половину народа, – сказал Гервин.

– Так он потому и называется «пол», что является половинкой, да только не от народа, а от мужчины, – сказал брат Ойле. – Строго говоря, одна женщина равна двум мужским ребрам. А ребер у мужчины… – Он задрал рубаху, обнажив грязное и очень тощее тело, втянул живот и принялся пальцами ковырять себе бок, приговаривая: – Одно ребро, два, три… Предположим, десять. Нет, двенадцать. С каждой стороны по двенадцать ребер. Следовательно, из каждого мужчины можно наделать двенадцать женщин. Поэтому я бы дозволил многоженство, но это слишком дорого обходится. Поэтому у меня в каждой деревне есть по подружке, и не я их кормлю, а они меня. Когда меня сцапал каноник из Бреды, он пытался стыдить меня всеми этими женщинами, но я доказал ему на примерах из Библии, что имею на это полное право, и тогда он рассердился и хотел передать меня в руки инквизиции.