– Тихо, тихо, дитя мое. Там, за краем нашего мира, полным-полно таких, как ты, любопытных и пытающихся переложить Библию на народный язык. Но знаешь ли ты, к чему это приведет?

– К чему, отец мой?

– Такой перевод – это не просто переложение на понятный всем и каждому язык, но переложение на язык невежественных и необразованных людей, которые этот язык истрепали на рынках и войнах, в борделях и кабаках, и вот этим-то языком они начнут рассуждать о божественных тайнах и дорассуждаются до того, что и налоги платить не надобно, но это лишь полбеды: любое рассуждение о подобных предметах, сделанное от собственного необразованного ума, приводит к погибели души.

– И налоги-то вы приплели, и погибель души, и кабаки с борделями, – восхитился брат Герретье, – а на деле все окажется куда проще.

– Надеюсь, не окажется, – сказал Ханс ван дер Лаан и поставил Йоссе стоймя. Йоссе к тому моменту совсем уменьшился и помещался под ладонью, согнутой куполом.

Брат Герретье ушел смущенный: ему все время казалось, что Ханс ван дер Лаан либо высмеял его, либо сказал что-то до крайности странное, подлежащее дальнейшему осмыслению.

Ощущение от разговора было таким мимолетным, что брат Герретье почти физически ощущал, как оно иссякает и испаряется. Еще немного – и от него ничего не останется, как от лопнувшего пузыря. Поэтому он опрометью бросился бежать к брату Сарториусу – тот единственный мог бы правильно истолковать произошедшее.

Брат Сарториус крепко спал, и брат Герретье весь извелся: будить или не будить? Наконец он наклонился и выдохнул ему в ухо:

– Брат Сарториус!

Тот мгновенно распахнул глаза. Как будто и не было сонного забытья – глаза глядели пронзительно и ясно. Любая мысль, даже самая сложная, была в тот миг доступна брату Сарториусу, поэтому брат Герретье сразу приступил к делу:

– У Ханса ван дер Лаана странная фигурка на столе. Уродливая и неподвижная.

– В том, что она неподвижная, нет ничего странного, – заметил Сарториус. – Обычно такие фигурки и являются неподвижными, это для них совершенно естественно. Вот если бы она двигалась – это было бы достойно особенного внимания, но коль скоро она лишь отличается уродством, однако не двигается, ее не следует считать чем-то особенным.

– За время нашего с ним разговора фигурка из крупной, размером с голову человека, стала маленькой, размером с кулак, – сказал Герретье. – А это как понимать?

Брат Сарториус так и подскочил в своей постели.

– С этого же и надо было начинать! Она резко уменьшилась?

Но тут брат Герретье впал в замешательство. Пока он шел к брату Сарториусу, ему казалось, что он все четко разглядел и правильно понял, но когда заговорил, то начал сомневаться, и чем дольше шла беседа, тем больше он сомневался и в конце концов уже не мог быть уверен в том, что видел.