Рядом с Гервином постоянно маячил брат Ойле – в рваной монашеской рясе, в дырявых сапогах, из которых торчали грязные пальцы ног. Отовсюду стекались к ним голодранцы, влекомые неясным призраком свободы; всем хотелось увидеть Господа и узнать последние его тайны, которые доселе чужой злой волей были скрыты от народа Фландрии. Из всей музыки у них был только барабан, но горох, который рассыпала его потертая шкура, грохотал по всей округе, и каждая собака знала, что брат Январь убил инквизитора и освободил книгу, которая может говорить с людьми на их родном языке. И вот эти собаки кусали за пятки лентяев и гнали их в отряды Гервина, и отряды эти становились все больше, постепенно превращаясь в небольшую армию.

Гервин, незаконнорожденный, на диво был спокоен в эти дни: когда была еда – ел, когда не было – не ел, и как будто даже голода не испытывал; когда видел враг – шел сражаться, дважды был легко ранен, но кто на это обратил внимание? Было ли ему холодно, мучила ли его жажда? Как будто не осталось ничего, что способно было добраться до его души и хотя бы царапнуть ее, хотя бы чуточку куснуть.

Герретье как-то раз спросил его об этом.

– Брат Январь, – сказал он, потому что никто больше не обращался к Гервину ван дер Зее по имени, – брат Январь, неужели тебе никогда не бывает страшно?

– Почему ты спрашиваешь об этом? – удивился Гервин. – Или тебе страшно, брат Герретье?

– Я человек пропащий, – сказал брат Герретье, – и смерть моя не за горами. При жизни у меня ничего не было, и смертью богатств я себе тоже не наживу. Но у тебя-то есть собственный замок, и ты был знатным человеком, хотя бы и наполовину.

– Я больше не живу мою судьбу, – ответил брат Январь задумчиво и поглядел вдаль, куда-то в мутную пелену начинающейся весны. – Знаешь ли ты, как это бывает? Были бы у тебя земные привязанности, ты укоренялся бы в земле-почве, как растение: один корень – жена, другой корень – дети, самый толстый корень – твой дом, а есть еще такие корни, как лошади, коровы, овцы, птица домашняя… даже одежда, даже старые башмаки – все это корешки, которыми ты врастаешь в землю. А потом вдруг обрываются корни, и тебя здесь больше ничто не держит.

– Так живут монахи и бродяги, – сказал брат Герретье, – но и они боятся умереть.

– У монахов и бродяг остались кой-какие корешки, – возразил брат Январь. – А у таких, как я, ничего нет на этой земле, поэтому мы ничего и не боимся. Даже наша судьба больше не наша, и наша жизнь – не наша. Нашей будет только смерть, да она когда-то еще будет!..

– Разве ты поднял бунт не ради того, чтобы победить? – испугался вдруг брат Герретье.