10

Абелард фон Аугсбург недаром слыл лучшим дознавателем инквизиции по всей округе: одним только своим появлением приводил все население в состояние благоговейного трепета. Женщины внезапно становились добродетельными, мужчины поголовно обретали смирение, дети – послушание. Но Абелард орлиным своим оком прозревал потаенные их пороки и еле заметно улыбался левым уголком рта.

В каком-то смысле можно сказать, что мир представал ему таким же уродливым и греховным, каким изображали его картины мастера Иеронимуса; и как-то раз, рассматривая «Искушение Святого Антония», Абелард сказал, обращаясь не столько к своему запуганному секретарю, сколько к самому себе или, быть может, еще более мудрому собеседнику:

– На самом деле страшны вовсе не эти демоны и иные существа, зверообразные, пожирающие людей изнутри и снаружи.

– Как же они могут быть не страшны? – удивился-ужаснулся его секретарь по имени Шлоссер (предыдущий был отправлен на север Брабанта в монастырь Святой Маартье и определен там смотрителем погребов, поскольку находиться с людьми ему после некоторых событий стало затруднительно).

Шлоссер был родом из Аугсбурга, как и Абелард, поэтому им легко было находить общий язык. Что бы ни сказал Абелард, Шлоссер тотчас отзывался: «О, ну конечно!» или «Как же так, как же так?..» или на худой конец: «Как в такое поверить?»

Но на сей раз он высказался более определенно, потому что Абелард воистину его удивил.

– Они не страшны для нас, поскольку к нам у них нет доступа, – отвечал Абелард. – Каждому человеку свойственны его собственные грехи в их неповторимой комбинации. Ибо известно, что грехи за многие годы близкого общения с людьми переняли от людей многие их качества и способности, и одна из них – способность и даже склонность вступать в брак и производить на свет потомство.

– Брр! – передернул плечами Шлоссер. – Как в такое поверить-то?

– В это легко поверить, если пристально всмотреться в род человеческий, – отвечал Абелард. – Особенно же если этот род раздет и даже отчасти лишен кожи. Вот тогда-то и предстает взору обнаженное сердце, бьющееся о клетку ребер; клетка же эта и защищает его и в то же время не позволяет взлететь.

– Если из человека вытащить сердце, он умрет, – сказал Шлоссер громким голосом. Он разговаривал так в тех случаях, когда точно был уверен в том, что произносит. – Я наблюдал похожее в случае с курицами. Хотя им чаще отрубают голову, чем вынимают сердце. Но потом вынимают и сердце и отправляют в бульон. И с человеком может случиться то же самое, если он не придерживается путей добродетели.