Катя… Он погладил сквозь шорты затвердевший член. Скучал по ней – по ее версии из прошлого, по открытой веселой девушке, раскованной, экспериментирующей в постели и везде, где им доводилось уединиться. Куда она делась? Куда делись они оба? Он ведь тоже не всегда был занудой, собственником и затворником… Может, и в этом виноват домовой? Слепленный из мусора и проклятий, он тянул к себе другой, энергетический мусор – а потом швырял его в людей, пачкал их? И тогда, в ванной, прижав ладошки к лицу Игоря, домовой не изучал его, а говорил, что делать?..

Грохнула на сквозняке дверь в кухню. Подскочив на стуле, Игорь разлил вино.

Он чувствовал странную связь с квартирой, и чем дальше от нее удалялся, тем хуже ему становилось. Голову распирало от боли, в ушах звенело, в глазах плыло. Зашел в аптеку, купил обезболивающее и проглотил две таблетки прямо у окошка кассы.

Рынок умирал. Или давно умер и медленно разлагался под насмешливыми взглядами торговых центров. Его обступили малоэтажные постройки, собираясь выдавить и забыть – территорию вроде как продали крупному застройщику.

Большая часть рядов пустовала. Продавцы сбивались в кучки, чаевничали с соседями. Под ногами скользил грязный картон, которым застелили деревянные поддоны. Горы дешевых кроссовок. Залежи джинсов. Безголовые, безрукие манекены. Игорь остановился у потасканной палатки с куртками. Бывшая бригадирша сидела в углу на табуретке. Подняла на него сонные глаза:

– Что-то подсказать?

Он не репетировал этот разговор – добрался до рынка как в тумане, хорошо хоть таблетки приглушили головную боль.

– Вы…

– Я, – передразнила женщина. – А ты?

Ее наглость придала ему смелости.

– Вы меня помните? Сорок седьмой дом… Я принимал квартиру…

– Ну?

– Вы что-то подкинули… – Игорь замялся под тяжестью ее взгляда, выдохнул: – В вентиляцию!

Она медленно поднялась с табуретки.

– Ты о чем? – Но ее взволновали слова, он видел.

– Куклу. Какую-то дрянь. Не знаю…

– Ничего я не подкидывала.

– Я же вижу… Расскажите. Это важно.