– Семеныч… – Люм попытался улыбнуться. – Как ты?

Начальник выпростал левую руку – на ней не было пятен, но она заметно дрожала – и прикрыл глаза. Ответил тихо:

– По-разному. Сейчас вроде ничего. – Он резко сел на постели и протянул руку. Люм снова вздрогнул. Показалось, что Семеныч тянется к нему и трясущаяся рука сейчас начнет растягиваться, как кусок рыхлого теста. – Гера, дай-ка мне гитару.

Тяжело было видеть Семеныча – бывшего подводника, морскую косточку – в таком состоянии. Вялый, мешковато-грузный. С неуклюжим взглядом.

– Ложись, Семеныч, – сказал Гера. – Я тебе сам сыграю.

– Ну, Гер…

– Ложись.

Выражение лица Семеныча резко изменилось.

– Ты как с начальником разговариваешь, сосунок! Дундук! Гитару мне!

Люм никогда не видел начальника таким. Знал его исключительно выдержанным и спокойным. Гера глянул на Люма, покачал головой, снял со стены гитару и передал Семенычу.

– То-то. Ну, добре… – Лицо Семеныча снова смягчилось, отекло, он брякнул по струнам невпопад.

От этого звука у Люма скрутило живот.

– Я ведь чего играть стал… – тихо произнес Семеныч, ткнувшись подбородком в грудь. – Как Люба пять лет назад умерла, так и взялся за гитару. Ей очень песня одна нравилась, Высоцкого, «Белое безмолвие»… – Он ударил по «мертвым струнам», которые не прижал к грифу. – «Как давно снятся нам только белые сны!» Брат ее пел, когда приезжал… – Семеныч зажмурился. – Когда Любы не стало, решил научиться играть эту песню. Она часто ее напевала, уже больная, быстро уходя… И я подпевал, а хотелось под гитару, по-настоящему. Вот и стал заниматься, два года уроки брал…

Люм и Гера обменялись взглядами. Гера, в отличие от Люма, не выглядел растерянным, точно ожидал чего-то подобного. Успел привыкнуть.

– Семеныч, – начал Люм, подбирая неуклюжие слова, – Люба… не умерла.

– Да что ты такое говоришь. Артем!

Сердце Люма перевернулось.

– Семеныч. Это я – Игнат.

– Игнат, выйди, пожалуйста, – попросил Гера, голос его прозвучал высоко. В его руках были шприц и ампула.

Люм встал. Его снова охватило постыдное чувство бегства.