Снег уплотнился – гусеницы тягачей оставляли заметные следы. Прошли Комсомольскую. Организм понемногу привыкал к нехватке кислорода.

Стало понятно, что придется зимовать на Востоке. Люм готовил себя к этому, но ощутил внутренний слом. Не скоро увидит Настю, а как увидит – что ждет их брак?

В шестидесятиградусный мороз – антарктическая осень пришла раньше срока – начали сдавать машины. Во время стоянок подмерзал антифриз, густела солярка – топливным насосам подсобляли котлы подогрева в двигателях. Каждые десять-пятнадцать километров лопались стальные пальцы траков, не выдерживали буксировочные тросы. Люди работали на морозном воздухе не больше получаса. Чинили, заправляли. Попавшие на руки капли солярки вспухали волдырями. Одежда покрывалась коркой льда, стесняла движения.

Моторы на коротких привалах не глушили, чтобы не замерзли, – потом полдня запускай. Заготавливали снег для обеда и отогревались в натопленном балке или в «Харьковчанке».

За едой сидели в тягостной тишине, глядели каждый в свою тарелку. Уставшие, обмороженные, заросшие (даже Уршлиц и Миша перестали бриться) люди в замасленных куртках и заскорузлом от пота белье. Молчаливые, неулыбчивые, угрюмые. Любые передряги в походе вспоминаются за столом вскользь и с юмором (и напортачившему, если такой имеется, могут сочных эпитетов насыпать), но только не болезнь товарищей. Не то, что происходило с Семенычем. Тяготило всех это…

За самочувствием Семеныча следили, как за собственным пульсом. Пульс слабел.

Начальника поезда мучили странные видения: он часто терял ощущение пространства, пугался знакомых предметов и ребят. Ломота в суставах, частое сердцебиение, одышка. Температура тела упала до тридцати пяти – Семеныч не чувствовал холода, но руки все время были ледяными. Начальник сильно похудел.

В последние дни плохо работала связь. Капризничал передатчик: напряжение скакало в ноль. Володя цедил сквозь зубы про магнитные бури.

Люм и Вешко сидели в синем табачном дыму. В дверь постучали, тут же вошел Гера. Доктор посмотрел на писателя, смутился, даже оглянулся на тамбур, словно решал, уйти или нет, но апостольское пышно-бородатое лицо Вешко (вот умора, писатель походил на полярника больше, чем матерые походники), видимо, помогло решиться. Гера сел за стол и заговорил.

Во время подъема по куполу нет приятных сюрпризов. Гера принес скверные новости: у Семеныча начались черная рвота и кровавый понос.

– Не знаю, как это возможно, но похоже на симптомы лучевой болезни, – сказал доктор.

– Радиоактивное облучение? – Люм вспомнил о «колесах» в поземке, о зеленом свете и ночных кошмарах.