Но, что хуже, здесь царствовал
Аврора не знала его имени; возможно, у него нет имени. Аврора не знала, что он такое; возможно, он был непознаваемой сущностью, которая прикидывалась внешне человеком. У него было лицо человека, тело человека, голос человека – но, когда они впервые встретились, кожа Авроры покрылась мурашками, а волосы встали дыбом: пусть интуиция, пусть опыт, но разум кричал ей, чтобы она бежала как можно быстрее, не оглядывалась, закопалась куда-нибудь в землю, никогда не показывалась боле на свет, умерла – но не встречала это существо больше. В совокупности они виделись ровно три минуты, но этого хватило с головой, чтобы при одной мысли об этом у Авроры стучали зубы и тряслись коленки так, что приходилось опереться о гладкую каменную стену странного серо-охристого цвета, лишь бы не упасть. И почему самые жуткие твари всегда выглядели как люди?
Меняя облик и выходя изредка на площадь к закату, Аврора узнала, что он правил этим городом; шептались, он даже его построил силой мысли, вынес в особое пространство, где привечал всякую мразь с задворок космоса, могущую сюда добраться и предложить нечто ценное взамен. Аврора ничего предложить не могла, Аврора не стремилась сюда, но, казалось, не могла сбежать из этого проклятого города: порой, проснувшись, она незамысловато оказывалась где-то ещё, перекочевав из мира в мир, но как делать это осознанно, не понимала.
Но теперь, сколько бы ни спала, как бы ни воображала себе что угодно, кроме запутанного лабиринта серых улочек, не могла убраться отсюда подальше, как если бы нечто вцепилось в её руку и не желало отпустить.
***
Их вторая встреча произошла совершенно случайно – или так казалось.
Аврора свернула за угол, прижимаясь к стене, как призрак собственной тени. Её дыхание дрожало, как паутинка на ветру, – она научилась почти не дышать, когда нужно. Улица впереди уходила по крутому склону, врезаясь в площадь, вымощенную плитами, будто вырезанными из чьих-то окаменевших костей – почему-то в голове мелькнуло сравнение с лопатками, достаточно плоскими, чтобы лечь под ноги пришельцев. Воздух стал плотным, вязким, как будто пропитан не кислородом, а чем-то тёплым и живым – пульсирующим. Она не видела никого, но чувствовала: кто-то наблюдал за ней, неотрывно, но не так, как глядели в спину простодушно алкающие хищники – не с голодом, не с жаждой плоти. Нет. Это что-то хуже. Это было внимание, какое оказывали редкому экземпляру, какому-то диковинному цветку, выросшему вдруг на помойке и удивившему исследователя, каждый день проходившего мимо и бросавшего случайный взгляд на гору мусора, где уж точно ничего любопытного не могло появиться. С интересом. С изысканной, сдержанной, леденящей вежливостью.
Она уже хотела развернуться, но в этот момент
Не из тени. Не из ниоткуда. Просто – стал там, как будто всегда стоял, как будто она его не заметила. Он был высок, укутан в длинный диковинного тёмно-фиолетового оттенка плащ; его лицо – человеческое, почти красивое, с резкими скулами и тонкими губами, – казалось нарисованным слишком чётко, как портрет, созданный не от любви к искусству, а сотканный из всего самого тёмного, что могло виться в душе. Глаза его – тёмные, но не чёрные. В них было движение, как будто в глубине их плавали звёзды, затянутые туманом, или, может быть, города, тихо догорающие в пепелище вдали.
– Аврора, – произнёс он, и она дрогнула.
Голос его был мягким, тёплым, как шёлк, обёрнутый вокруг лезвия, готового вот-вот впиться в плоть. Знакомым. Она узнала его – не потому что слышала раньше, а потому что он уже звучал в её снах. В тех, что она не помнила. В тех, что она старалась забыть.
Она отшатнулась. Врезалась спиной в стену. Сердце грохотало, обезумев.
– Не бойся, – проговорил он самое банальное и самое пугающее, что только мог, и шагнул вперёд. Всего один шаг, но расстояние между ними будто исчезло, сколлапсировало в крохотную точку. Он стоял уже слишком близко. – Я не причиню тебе вреда, – продолжил он, и в его голосе звучало что-то, во что хотелось поверить. Отчего хотелось упасть на колени и шептать в исступлении, пока не отсохнет язык: “Возьми меня, научи, спаси”.
– Ты… ты – не человек, – выдавила Аврора, дрожа.
Она воображала этот момент совершенно иначе. Придумывала, как прочитает древнее заклинание, неожиданно и вовремя появившееся в голове; сумеет исчезнуть, щёлкнув пальцами, как фокусница; или произойдёт нечто такое, что выбросит её далеко за пределы пространства – и от безымянного города, где жило одно существо, охотно привечающее гостей, подальше.
Но чуда не случилось.
Он улыбнулся. Улыбка была идеальной. И неправильной. Как будто в его рту было слишком много зубов.
– Человек или не человек, нет, в сущности, разницы, – он покачал головой. – Для тебя… я могу стать кем угодно. Проводником. Наставником. Другом. – он наклонил голову. – Ты ведь видишь, Аврора. Видишь сны, которые не должны существовать. Видишь миры, которых не может быть. Ты блуждаешь, но не понимаешь, как управлять сим ценнейшим, редчайшим даром. Давненько я не видел смертных тел, что получали подобные дары.
Она сжала кулаки. В голове шумело. Вспышки – обрывки снов, в которых она бежала по лестницам, уходящим в небо, или падала в океан, полный глаз и рук, хватающих, сминающих и рвущих на части. Сны, в которых он незримо присутствовал, как на любимом спектакле, скрывшись в темноте персональной ложи. Всегда.
– Я не хочу… я не хочу этого, – прошептала она. – Я просто…
И Аврора запнулась, прикусив язык до крови.
– О, но ты хочешь, – отозвался он тихо, почти ласково. – Ты хочешь домой, наивно полагая, что остался там кто-то, кто отчаянно верит, будто однажды ты вернёшься. Жаждешь контроля. Мечтаешь, чтобы это больше не происходило с тобой, чтобы не приходилось слоняться по страшным мирам, где нет места неподготовленным смертным. Я могу научить тебя. Могу показать, как уходить. Как выбирать. Как останавливаться. Как властвовать.
Он протянул руку. Белая, длинная, с пальцами, чуть слишком гибкими, прямо-таки ползучими, как у осьминога, как если бы кто добавил человеку больше фаланг. Такими, пожалуй, Рахманинова играть – самое оно.
– Я не враг тебе, Аврора. Я – возможность. Ты ведь устала бегать? Устала быть жертвой? Устала засыпать в ужасе? Устала прятаться вечно в тенях миров, сотканных из мрака и боли? Я вижу, как ты дрожишь. Как ты царапаешь кожу, будто хочешь содрать с себя этот мир. Я вижу, как ты горишь внутри. Ты – редкость. Извнаружница. Та, кто может творить, а не просто бегать.
Его голос стал глубже. Земля под ногами дрогнула – или это был её пульс?
Он продолжал, пока она жалась в стену:
– Я могу дать тебе силу. Не ту, что ломает кости. Ту, что переписывает реальность. Ту, что позволяет тебе выбирать, где ты очутишься, а не мчаться за незримой направляющей дланью самозванца-божества, нисколько не заинтересованного в тебе. Ту, благодаря какой ты сама решишь, кем ты будешь. Что ты увидишь. И, что самое любопытное, – что увидят другие.
Аврора глядела, не моргая, на его ладонь, обманчиво доброжелательно предлагающую пойти следом и разгадать вселенские тайны, не предназначенные для хрупкого людского разума. И вдруг поняла: едва прикоснётся – всё изменится. Если откажется – он не уйдёт. Он продолжит, затаившись и подглядывая, ждать. Он будет находить её. В каждом сне. В каждом мире. В каждом мгновении между пробуждением и падением в следующий кошмар.
– Почему… – выдавила Аврора, – почему ты хочешь мне помочь?
Он замер, и в его глазах загорелся нездоровый огонёк. Нечто голодное, голодное таким лютым голодом, что поглощение каждого атома вселенной не сумело бы его унять. Но не плотское. Нет. То был сугубо научный интерес. Как у хирурга, впервые увидевшего живой организм, способный регенерировать конечности. Как у археолога, нашедшего город, построенный на костях канувших в Лету богов. Как у энтомолога, которому посредь джунглей вдруг села на шляпу считавшаяся вымершей бабочка. Как у фольклориста, в глухой деревеньке отыскавшего подлинного проводника между мирами, могущего путешествовать через воду.
– Потому что ты – загадка, – отозвался шёпотом, отдававшимся в голове от стенок черепа, он. – Потому что ты – возможность. И потому что мне любопытно то, как ты старательно противишься. Это делает всё… интереснее. Не таким пресным, как обыкновенно. Подумай, Аврора, – с нажимом произнёс он, и его голос теперь звучал внутри её головы, как будто он там поселился. – Ты ведь знаешь, что одна не выберешься. А я помогу тебе научиться открывать двери. Все двери. Даже те, что открывают пространство извнаружи.
Он отступил. Исчез. Не растворился постепенно, обращаясь из нечто в ничто, – исчез, скомкав пространство, как неудачный черновик, словно его и вовсе не было. Но в воздухе остался запах – не гнили, не серы, а чего-то странного: старых книг, озона и цветов, которые не росли на Земле.