– Ты – не человек, – без тени сомнения провозгласил Тсат’йя. – Ты – аномалия. Живой парадокс.

– Я – Аврора, – прошептала она в последней, отчаянной попытке самоидентификации. Будто если много-много раз повторять своё имя, то оно материализуется и придаст уверенности в существовании собственной личности.

– Бесспорно, – кивнул он. – И в этом заключается твоя главная опасность. И ценность. Закрой глаза, – тут же скомандовал Тсат’йя тоном, определённо не терпящим возражений.

– Зачем?

– Потому что зрение – величайший обманщик. Оно приковывает тебя к иллюзии материальной формы.

Она повиновалась, погрузившись во тьму под своими веками.

– Теперь вообрази, что ты находишься вне тела.

– Я не могу…

– Сможешь. Ты проделываешь это бессознательно каждый раз, когда пересекаешь границу. Ты просто не сохраняешь память об этом акте.

– Я боюсь.

– Страх – всего лишь сигнальная система. Не запрет.

Воцарилась тишина.

Затем его голос зазвучал вновь, но уже не извне, не из того, что можно назвать ртом, а изнутри её собственного черепа:

– Ощути, где заканчивается твоя физическая оболочка. Ощути, где начинается… иное. Теперь отпусти искусственную границу. Позволь коже перестать быть непроницаемой стеной. Позволь разуму излиться вовне. Позволь себе стать чем-то большим.

Аврора затрепетала.

Её охватило ощущение, будто костяной шлем черепа стал тесен для её сознания; будто её пальцы мысленно протянулись и коснулись каменной стены; будто она обрела зрение за своей спиной и теперь пристально пялилась себе же в затылок.

– Довольно, – взмолилась она. – Умоляю!

– Открой глаза, – распорядился Тсат’йя.

Она подчинилась и тут же обернулась: на стене позади, на холодном сером камне, отчётливо виднелся светящийся отпечаток, точь-в-точь повторяющий форму её ладони.

– Бред, – безапелляционно констатировала Аврора. – Полная чушь.

– Это – первый шаг, – покачал головой Тсат’йя, и в глубине его бесчеловечных глаз, за мириадами отражений, мелькнула искра чего-то, что можно было принять за одобрение. – Завтра мы будем учиться возвращаться.

***

– Мне симпатично слово интерстиций, да и оно понятно тебе.

Чем бы ни было это пространство, но, наверное, такое определение ему подходило: они словно оказались не в каком-то конкретном мире, а в пространстве между. Не в извнаружи – нет, где-то ещё; где-то, откуда Тсат’йя глядел сквозь квадратные звёзды на всё то, что приковывало его внимание и требовало вмешательства. Ни пола, ни потолка, ни стен; ни верха, ни низа – ни следа привычных геометрий, ни единого концентрированного пейзажа – лишь вихри потенциальных реальностей и безудержное завывание ветра из щелей между бранами, неплотно прилегающих друг к другу.

…паника накрыла её мгновенно. Она не подкрадывалась неспешно на мягких лапах, не замерла перед прыжком в кустах – она обрушилась всей громадой волны-убийцы, вышедшей откуда-то из недр глубинного океана, разбивая и уверенность, и показное бесстрашие, и даже любопытство человека, получившего шанс увидеть всё то, об изучении чего прежде и мечтать не смел. Паника атаковала её стремительнее вспышки света, не как эмоция, а как фатальная ошибка в операционной системе. Сознание, скомпилированное для работы в трёх измерениях с линейным временем, получило на вход данные, для обработки которых у него не было ни процедур, ни библиотек. Мысли пошли вразнос, пытаясь найти точку опоры в бесконечной регрессии не-пространства, и отказывая, одна за другой, как сервера под DDoS-атакой абсурда. Это был ужас не души, а кошмар плоти. Каждая клетка её тела, каждое нервное окончание, сформированные миллионами лет эволюции в предсказуемом мире, вдруг получили от органов чувств единственный сигнал: “ОШИБКА! ОШИБКА! ОШИБКА”. Не страх смерти, а ужас перед не-жизнью, перед состоянием, для которого у биологического организма нет названия. Словно всё её существо одновременно схватили судорогой и растворили в кислоте.

Это было похоже на то, как если бы все её чувства одновременно начали передавать сигнал максимальной интенсивности. Невыносимый белый шум в ушах, боль от света, который нельзя назвать светом, зуд на коже от прикосновения пустоты, вкус распадающихся элементарных частиц на языке. Её нервная система, атакованная абсолютным Ничто и вместе с тем одновременно Всем, кричала одним-единственным доступным ей способом – чистым, животным ужасом.

Аврора почти услышала, как лопались её нейронные связи.

И тут – его голос.

– Это не хаос, – заговорил Тсат’йя неспешно, старательно проговаривая каждое слово, отчего его челюсти двигались, как у мехатроника. – Это архитектура. Видишь узлы гравитационного напряжения? Слышишь, как бьётся свет в той бране? Прислушайся. Обратись к миру снаружи, не анализируй тем, что у тебя внутри. Постарайся забросить сеть восприятия дальше, чем когда-либо.

На мгновение Аврора успокоилась, ощутив себя не беспомощной подопечной, а почти коллегой, пусть и неопытной, пусть смертной, пусть в объятиях мясной оболочки; и этого мгновения ей хватило, чтобы вгрызться в мир вокруг, каким бы ненормальным тот ни казался.

Тсат’йя улыбнулся.

***

– Каково это – быть человеком?

Аврора дрогнула. Воздух в комнате, и без того натянутый, словно застыл окончательно. Обыкновенно Тсат’йя не имел привычки что-либо спрашивать: он был источником мудрости, но никак не тем, кто вопрошал; в её глазах он – тот, кто ведал абсолютно всё, но, видимо, знание не всегда равнялось пониманию. Он мог описать в точности химический состав слёзы, нейронные пути, ведущие к боли, спектр света, воспринимаемый сетчаткой. Но это – это не то. В сознании, замутнённом усталостью и страхом, вдруг всплыл обрывок из давно забытого курса философии, прослушанного ради сдачи одного из кандидатских минимумов в её прошлой, призрачной жизни. Пыльная аудитория, доска, испещрённая мелом, вредный преподаватель, представлявший собой целую кафедру: в Новоакадемсеверск как-то не горели желанием ехать философы. Один вот только выбрался.

Квалиа. Невыразимые, сугубо личные, субъективные качества опыта. Краснота красного. Горечь полыни на языке. Боль от удара молотком по пальцу. Как объяснить тому, кто никогда не видел, что такое “красный”? Как описать боль тому, у кого нет нервной системы? Можно измерить длину волны, описать активацию ноцицепторов, но сама сущность переживания ускользает, остаётся запертой внутри сознания.

И другой мысленный эксперимент, пришедший на смену первому – комната Марии. Учёная, которая знает всё о цвете, о физике света, о биологии зрения, но живёт в комнате, где всё чёрно-белое. И вот она выходит наружу и впервые видит спелое яблоко. Узнаёт ли она что-то новое? Получает ли она новое знание? Ответ – да. Она узнаёт, каково это – видеть красный цвет; и не просто красный цвет – а насыщенный красный, красный слепого яблока, красный такой, что непременно хочется впиться зубами. А уж само действие впивания зубами – это уже совершенно иной опыт, не говоря о том, что последует после.

Тсат’йя и был Марией. Он знал всё. Он – ходячая энциклопедия мироздания. Но он только вышел из чёрно-белой комнаты и смотрел на Аврору – на её спелое яблоко человечности, как бы дико, мерзко и безумно то ни звучало, – с тихим, ненасытным любопытством. А мог ли он вовсе осознать, что не знал того опыта, какой ему требовался?

– Это… сложный вопрос, – её голос сорвался. – Это как пытаться объяснить слепому от рождения, что такое синий цвет. Ты можешь сказать, что это длина волны от четырехсот пятидесяти до четырехсот девяносто пяти нанометров, что это холодное, спокойное, что это цвет неба и океана. Но это не будет синим. Это будет лишь набором данных.

Она замолчала, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли.

– Быть человеком – это чувствовать, что твоё сознание заперто в темноте черепа. Оно получает сигналы от нервных окончаний – электрические импульсы, химические реакции. И оно окрашивает их. Превращает в квалиа. В ощущение тепла от чашки чая в руках. В сладость спелой груши. В ноющую боль в спине после долгого дня, когда сидишь, сгорбившись, над компьютеров и даже забываешь поесть, потому что настолько увлеклась работой. В запах дождя, от которого щемит сердце от непонятной тоски, потому что вдруг навевает воспоминания о детстве, о бабушкином доме, о том, как ты пряталась под крышей её старого домика, у которого на чердачном окне нет стекла – только ставни. Это знание, что всё это конечно. Что однажды сигналы прекратятся и темнота в черепе станет абсолютной. И от этого… каждый миг, каждая крошечная радость, каждая боль – они такие яркие. Такие острые. Потому что они единственное, что у тебя есть. Единственное доказательство, что ты существуешь. Это в какой-то момент начать бояться, что всё закончится – и ты больше никогда ничего не увидишь, потому что ты умрёшь. Но мир продолжит существовать – продолжать быть и являться, возможно, даже те люди, которых ты знала, но ты-то закончишься совсем, навсегда, безвозвратно. А мир – останется.

Она выдохнула и посмотрела на него, на это совершенное, бесстрастное существо, знающее всё и не знающее ровным счётом ничего.

– Ты спрашиваешь, каково это – быть человеком? Это каково – быть одиноким узником в собственной голове, который из электрических импульсов и химических реакций строит целую вселенную смысла и чувств. Я не знаю, как объяснить, каково это – быть человеком. По-моему, чтобы полноценно понять, что такое человек изнутри, надо им стать. При всём уважении, Тсат’йя, – Аврора даже уважительно склонила голову перед наставником, – я боюсь, что ты не сможешь понять целиком, что это такое. Но, может, это не так страшно. Как оно там? Человек – даже не секунда в истории галактики? Аттосекунда, если повезёт. Думаю, и я тоже полностью не понимаю, что такое – быть человеком.