Аврора осталась одна, но больше не ощущала себя одинокой. Она чувствовала наблюдение; но, хуже всего, – не просто искушение, а острую, мучительную жажду согласиться, потому что впервые за долгое-долгое время ей предложили выход, а не блуждать среди многочисленных дверей, за каждой из которых поджидали ужас и смерть.

Мамочка, помоги.

Аврора точно знала одно: кто заверяет, что не враг, тот точно не друг; а в моменты, когда говорят, что бояться не нужно, стоит умирать от ужаса.

***

Понятие о времени в этом городе весьма растяжимое; иной раз случались живописные закаты, какими в иных обстоятельствах Аврора бы любовалась бесконечно и ждала с трепетом момента, когда зажгутся первые бриллианты прихотливо разбросанных звёзд; порою – дивные рассветы, полные ласковых и пастельных цветов, столь отчётливо контрастирующие с окружающим запустением, что становилось не по себе; но никакой закономерности в наступлении ночей и смене времени Аврора так и не заметила, будто чья-то могучая воля переключала, как пультом, освещение за окном.

Как бы то ни было, но ещё одну ночь Аврора перекантовалась в пустом доме.

Дом был неправильным. Тут ничто не было правильным, если посмотреть.

Он стоял поодаль от улицы, как будто его оттолкнуло от других зданий – или, наоборот, другие отшатнулись от него, оставив широкое, пустое пространство, по которому не шла ни одна тварь, даже самые дерзкая, голодная, пьяная от чужой боли. Снаружи дом выглядел так, будто его вырезали из цельного куска тьмы, застывшей в прихотливом архитектурном стиле, до которого не додумались человеческие зодчие. Стены выложили не из камня, не из кирпича, не из чего-то, что Аврора могла бы назвать, – они напоминали скорее шкуру какого-то древнего, мёртвого существа, пересохшую, но всё ещё тёплую на ощупь, с едва заметным пульсом под поверхностью. Иногда, если прижаться ухом, получалось расслышать внутри тихое, глубокое бормотание – не голоса, не слова, а звуки, будто кто-то медленно перелистывает страницы книги, написанной на языке, где все буквы – это вздохи; или утробно сопел, погружённый в дрёму.

Дверь представляла собой разрез – вертикальную щель в плоти стены, которая медленно раскрылась, как зрачок в змеином глазу, когда Аврора подошла ближе. Она не успела ни постучать, ни прикоснуться, но дом словно заметил её появление и решил, что она достаточно хороша, чтобы войти внутрь.

Изнутри всё было ещё хуже. Потолки изгибались под углами не просто подозрительными – невозможными; линии уходили в стороны, которые не должны существовать, сходились в точках, что не могли быть точками, потому что они двигались. Стены сужались и расширялись, как грудная полость при дыхании, и порой, если глядеть слишком долго, казалось, что комната поворачивалась, а ты вдруг оказывался на потолке, не успев понять, когда это случилось. Пол покрывало нечто наподобие шершавого мха. При каждом шаге под ногами происходило едва уловимое сжатие, как будто ты ступаешь по живому животу. Надо сказать, спать на этом совершенно не хотелось: как поглотит под шумок посреди сна, но иного варианта не оставалось.

Окна походили на глаза. Маленькие, глубоко вросшие в стены, с радужками, похожими на кольца планет, и зрачками, медленно поворачивающимися вслед за каждым движением Авроры. Они не моргали – они смотрели, очень долго, с каким-то болезненным любопытством. Когда Аврора пыталась уснуть, она ловила себя на том, что и сама смотрит в эти настойчивые глаза – и в их зрачках отражалась не она, а что-то другое. Что-то с её лицом, но без глаз. Или с глазами в неправильных местах.

В одной из комнат стоял стол, если это вообще можно было назвать столом. Сотканных из переплетённых костей – не человеческих, не животных, а таких, что, кажется, не могли принадлежать никакому существу, жившему в трёх измерениях. Кости соединялись не сухожилиями – они росли друг из друга, как ветви дерева. На столе покоилось то, в чём Аврора почти безошибочно угадал книгу, с переплётом из сухой кожи и страницами из тонких плёнки, напоминающим стеклянных рыб. На них не было текста. Только пятна. Пятна, которые двигались, как медузы, и иногда складывались в слова, которые Аврора почти понимала, но стоило прочитать – и они исчезали, оставляя после себя пакостное ощущение, будто она забыла что-то важное. Очень важное.

Никто из вольных и невольных обитателей города не заходил сюда – даже самые дерзкие твари, что грызли друг друга за остатки разума, обходили странный дом стороной. Аврора видела, как один из семиглазых шерстяных подошёл к порогу, понюхал воздух и отполз, издавая звуки, похожие на плач. Дом был чужим даже для чужих. Но, возможно, в самый раз для неё.

Ночью он менялся. Стены сдвигались. Двери-щели появлялись там, где их не было. Иногда она просыпалась в комнате, которой не помнила. Иногда – в той же, но с другим потолком. Один раз она открыла глаза и увидела, что лежала на потолке, при этом не падая. Гравитация не сломалась – всего лишь правила поменялись. Иногда из стен доносились воплощенные в ощущениях мысли, чужие, холодные, как лёд, но живые, касающиеся разума и оставляющие на нем гнилые отпечатки; мысли о том, как вкусна плоть, как сладостно страдание, как прекрасно, когда разум ломается, как хрустальная ваза под молотком.

Но не её мысли. Не её.

Аврора спала урывками. С закрытыми глазами, но с открытым сознанием, потому что сон здесь – опаснее бодрствования. Сон – это дверь. А двери в этом доме и мире открывались сами.

И вот тогда, лёжа на этом странном, дышащем полу, чувствуя, как стены медленно сжимаются, как будто дом собирался проглотить её и неспешно переварить, Аврора впервые подумала: а вдруг спасение – это не побег? А вдруг спасение – это согласие?

А вдруг единственный, кто мог, пусть и с подвохом, ей помочь, – это он?

Как его вообще звали?

– Тсат’йя.

Аврора села и едва не закричала.

Не потому, что услышала или испугалась.

А потому, что узнала. Имя возникло в её голове – не как мысль, не как воспоминание, а как внедрение, будто чужие слова прошили её сознание и оставили там клеймо. Оно пришло не из памяти, а извне. Из тьмы за стенами. Из пульсирующего мха под ладонями.

Тсат’йя.

Чужеродное имя скользнуло по нервам. Оно не имело земного произношения – не было в нём ни “с”, ни “т”, ни “я” в человеческом понимании. Это был звук, который не должен существовать, сдвинутый на полтона в сторону от реальности, как нота, сыгранная на инструменте, сделанном из костей умерших богов. Когда Аврора попыталась повторить его про себя, у неё заболели глаза и загудела голова, а в висках застучало, будто череп – слишком хрупкая упаковка для такого объёма сокрытого смысла.

И тут же – он появился, как если бы он всегда ждал, а её разум только сейчас решил его увидеть. Как если бы он был частью воздуха, частицей пыли, срезом времени – и лишь теперь выбрал конкретную форму.

– Ты знаешь моё имя, – сказал он, и голос его был мягким. Почти добрым. Но каждое произнесённое им слово размножалось в голове, как вирус.

Аврора отползла было, но наткнулась на пол. Или на стену. Или это опять потолок?

– Я… я не…

– Ты вспомнила, – перебил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на удовольствие. – Не из рассказов. Не из легенд. Из ткани мира. Ты чувствуешь меня, Аврора. Как ощущаешь щели между бранами.

Он сделал шаг – и пол провалился. Беззвучно, как будто материя под ногами на миг отказалась быть собой.

– Я – Тсат’йя.

Имя ввинтилось в сознание. Чистый смысл, от которого вздулись виски. Аврора издала хриплый, животный стон – так могли кричать древние люди, впервые осознав, что они такое. В её глазах лопнули капилляры, залив белки багровым туманом. Тёплая струйка крови потекла из носа, обагряя губы и заливая рот.

– Я не бог в вашем понимании, – продолжил он, и слова возникали прямо в её черепе, бились в костяной решётке и тревожили каждый нейрон. – Я – принцип. Я – знание, которое существовало до разума. Я – тишина, что остаётся, когда все вопросы исчерпаны.

Он наклонил голову. Слишком плавно. Сочленения двигались не так, как у человека.

– Ты полагаешь, я причиняю страдания? – его губы растянулись. Улыбка была чересчур широкой, обнажая идеальный частокол зубов, которых было больше, чем должно быть. – Я не причиняю боль. Я обнажаю. Снимаю покровы. Показываю изнанку мироздания, которую ваши синапсы отказываются регистрировать.

Он протянул руку. Пальцы – длинные, тонкие, с слишком большим количеством суставов – изогнулись в немом вопросе. На кончиках пальцев вместо ногтей пульсировали и вращались микроскопические символы – геометрические, неевклидовы, живые.

– Они сходят с ума, слыша мои истины? – его ладонь парила в сантиметре от её кожи, и от неё исходил холод, не имеющий ничего общего с температурой. – Это не моя вина. Это – их несовершенство. Их сознание – хрупкий сосуд. А я – океан.

Кончик его пальца коснулся её виска.

И в этот миг её разорвало изнутри.

Бесконечные браны реальности, плавящиеся и прорастающие друг в друга.

Чёрные дыры, пожирающие не материю, а сам смысл.

Цивилизации, возводящие монументы из собственных ошмётков ДНК.