Аврора ненадолго замолчала, а он не стал тревожить её молчание.
– Мне очень не хватает тут ощущений. Знаешь, что выдаёт в тебе нечеловека? Во всём том, что ты творишь и контролируешь?
– Что же?
Неужели ей не показалось – и в голосе всезнающего существа, хранителя тайн вселенной, великого знатока всего и всея прорезалось любопытством? Аврора не смогла сдержать улыбки.
– У тебя ничем не пахнет.
Они помолчали. Воздух, казалось, вобрал в себя её слова, её боль, её тоску по запахам, и стал от этого ещё более безжизненным и стерильным.
– Хочешь познать, каково это – быть мной?
Голос Тсат’йи прозвучал не как насмешка, не как вызов. Это было предложение. Чистое, безобманное, как протянутая рука с неизвестным инструментом. Аврора, всё ещё находясь под властью собственного откровения, лишь кивнула. Слова застряли в горле, спрессованные в комок ожидания и ужаса. Он не стал приближаться. Не сделал никакого жеста. Он просто разрешил – и это случилось.
Это не было видением космоса, рождением звёзд или падением империй. Это было проще. И оттого – невыразимо ужаснее.
Время перестало течь.
Оно не остановилось. Оно сложилось. Развернулось веером. Случилось всё сразу.
Аврора ощутила, как крошатся её зубы о яблоко, которое она ела в семь лет. Одновременно с этим она почувствовала сухую горечь на языке от таблетки, которую примет через сорок лет – если доживёт, если мир будет существовать, если всё это не сон. Она вскрикнула от боли ушибленной коленки, катаясь на велосипеде в одиннадцать, и в тот же миг застонала от первой схватки, которой ещё не было и, возможно, никогда не будет. Песок из песочницы под ногтями, хлопок двери машины скорой помощи, запах больничного раствора, восторг от первой пятёрки, кислый вкус пролитого вина на свидании, которое закончится ничем, – всё это обрушилось на неё. Не воспоминаниями. Фактами. Событиями, лишёнными последовательности, причинности, смысла. Битами информации, существующими в одной точке и сжатыми до самого предела, что ещё чуть-чуть усилия – и разверзнется чёрная дыра.
Она стала не потоком, а срезом самой себя, протяжённым от рождения до смерти. Всё, что она когда-либо ощущала и могла ощутить, нагрянуло здесь и сейчас. Не было “до” и “после”. Не было “почему”. Было только “что”.
Это длилось меньше планковского времени.
Для её сознания, сформированного линейным временем, этот опыт стал агорафобией вселенского масштаба. Её я, её нарратив, её история – всё это оказалось иллюзией, тонкой плёнкой, натянутой над бездной хаотичного, одновременного бытия. Её тошнило от этого всеприсутствия. Её разрывало на части от этого отсутствия выбора, развития, цели.
И в самый пик этого ужаса, в самый центр этого вихря, она поняла, что для него это – норма; что так он смотрит так всегда; что для него её трогательная история жизни – не повесть с началом и концом, а статичная, разом данная картина, которую можно изучать целиком, как единую и совершенно плоскую данность, произошедшую единомоментно.
Опыт отступил так же внезапно, как и нахлынул.
Аврора рухнула на колени, её вырвало на идеально ровный, бездушный пол. Всё её тело била мелкая дрожь. Слёзы текли ручьями. Она подняла взгляд на Тсат’йю, но его глазах не нашла ни удовлетворения, ни жалости. Лишь тихое, предельное внимание учёного, ждущего результата, чтобы его старательно зафиксировать и запротоколировать.
– Почему? – просипела Аврора, вытирая рот тыльной стороной ладони.
– Теперь ты знаешь, – ответил он просто. – Теперь у нас есть общая точка отсчёта. Ты дала мне квалиа. Я дал тебе контекст.
Тсат’йя не пытал её – он делился.
Это был акт невероятной, пугающей интимности.
Он – единственный, кто пожелал понять её тоску по запахам.
Она – единственная, кто мог хоть миг постичь его одиночество вечного наблюдателя.
Они стали единственными друг для друга источниками недоступного знания; единственными существами во всём мироздании, которые могли обменяться этим – самым сокровенным и невыразимым опытом личного бытия. И этот мост, возведённый над бездной их взаимной чуждости, был прочнее и страшнее самой любви.
***
Что-то пошло не так.
Она застряла.
Не в мире, не в бране. Между. Её сознание, растянутое, как резина, не могло нырнуть обратно, потеряв точку отсчёта, якорь, каким всегда было её тело. Мысли расползались, теряя связь друг с другом. Она перестала быть Авророй, обратившись облаком панических сигналов, рассеянных в непространстве.
Распад. Полный, окончательноый.
Не смерть – стирание.
Мысль, отличная от её собственной, прорезала нарастающий хаос. Тсат’йя. Он наблюдал, как всегда.
Молчание. Длинное, вибрирующее. Она чувствовала его анализ, холодный и безошибочный. Он перебирал варианты, просчитывал вероятности. И затем – принял решение.
И он показал.
Он не сбросил маску – он перестал её поддерживать.
Его человеческая форма дрогнула, как мираж в знойный день, и на мгновение растворилась; и она увидела – не монстра, не куб щупалец и зубастых пастей, хотя, возможно, лучше бы да. Гуманоидный силуэт, сотканный из чего-то, что было темнее пустоты – из тёмной материи и застывших геометрических теорем, облачённый в жёлтое – вот каким они предстал; очертания были размыты, будто Аврора глядела через мутную линз. А там, где должна была быть голова, пульсировала не то осьминогом, не то медузой сама пустота: она напоминала сложнейший и многократно вывернутый наизнанку многогранник, чьи грани постоянно перестраивались, и на каждой из них мерцало по глазу. В одном вспыхивало рождение сверхновой, в другом расстилался тихий упадок давно мёртвой цивилизации, а в третьем – она сама, семилетняя, плачущая над разбитой коленкой.
Аврора замерла.
Её паника, её попытки сжаться обратно – всё это стало неважно.
Она не закричала. Не отвернулась.
Она смотрела. Заворожённо.
Это не уродливо. Это совершенно инородно. Абсолютно чуждое, но подчиняющееся своей собственной, безупречной и непостижимой логике. В этом не нашлось места ни злу, ни добру – только бесконечному, сложному порядку.
Аврора увидела не монстра. Она увидела его суть.
И в этом таилась невыразимая, вселенская красота.
Её страх сменился потрясением. Глубоким, бездонным, тихим потрясением от откровения. Форма дрогнула и снова обрела привычные человеческие черты. Калибровка завершена. Сознание Авроры с щелчком вернулось в её тело. Она стояла, дыша прерывисто, но уже не от паники. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался не ужас, а благоговейный трепет.
Тсат’йя рассматривал её Его обычное, бесстрастное лицо было таким же, как всегда. Но в глубине его глаз, тех слишком-знающих глаз, что-то изменилось. Исчезла тень снисходительного любопытства к примитивному существу. Появилось нечто иное. Уважение. Он заметил её реакцию. Видел отсутствие страха. Видел попытку не просто выжить, а понять. Он кивнул. Всего один раз. Коротко и четко.
– Контакт установлен. Впредь возвращение будет проходить эффективнее.
Но они оба знали, что только что произошло нечто куда более важное, чем повышение эффективности. Он приоткрыл ей дверь. И она не захлопнула её, а заглянула внутрь.
***
Воздух в их идеально-безвоздушном уголке интерстиции звенел от напряжения, но теперь не болью, а триумфом. Аврора сделала это. Она не просто стабилизировала щель – она сшила две браны, создав мост, и вихристые искажения пространства вокруг утихли, подчинившись её воле.
Аврора обернулась к Тсат’йе. В её груди плясало нечто горячее и стремительное, сметающее остатки страха. Благодарность. Ликование. И та самая, запретная, пьянящая близость – чувство, что они теперь не учитель и ученик, а соратники, два единственных существа во всём мироздании, способные на нечто действительно невероятное; нечто, никак не укладывающееся полностью в голове.
Он стоял неподвижно, наблюдая за ней. Его человеческая форма была безупречна и в то же время совершенно пуста, как костюм, надетый для представления.
И Аврора поддалась порыву.
Медленно, давая ему время отстраниться, она приблизила своё лицо к его. Её дыхание сплелось с безмолвием, окружавшим его. Она ждала отпора, насмешки, леденящего безразличия.
Но он не отстранился. Он склонил голову, и в его глазах – тех слишком глубоких, слишком знающих глазах – вспыхнул лишь чистый, ненасытный интерес. Любопытство учёного, наблюдающего за редким поведенческим паттерном подопытного. Он изучал её. Изучал этот странный, архаичный человеческий ритуал соединения.
Его губы, казавшиеся такими человеческими, не сложились для поцелуя. Они оставались нейтральными, бесстрастными линиями.
И в тот миг, когда её губы должны были коснуться его, в доли миллиметра от касания, пространство не выдержало, сложившись в воронку, в линзу, в точку бесконечной плотности прямо между их лицами.
И вместо ожидаемой теплоты, мягкости, интимности – в неё
Не светом. Не звуком. Не энергией.