Чистым потоком информации.

Это было всесокрушающее цунами смысла без формы: математическая красота тёмной энергии – не формула, а само её холодное, неумолимое, расширяющееся ощущение; вкус рождения звезды – не метафора, а взрывная гамма термоядерного синтеза, расплавленная гравитация, боль сжатия и восторг первого всплеска света; боль вымершей цивилизации – не память, а сам момент их последнего коллективного вздоха, отчаяние перед тишиной, которая больше никогда не будет нарушена разумной речью осознающих себя существ.

Не видение, но прямое переживание; её нервная система, её сознание, её душа оказались проводниками для данных, для которых не было предназначены.

Что угодно, но не поцелуй.

Скорее акт предельного, насильственного познания.

Сознание Авроры, не выдержав нагрузки, отключилось в самозащите. Она отшатнулась с тихим, надорванным всхлипом, словно её ударили током. Перед глазами плясали слепые пятна, в ушах стоял оглушительный звон. Она ослепла и оглохла не от света или звука, а от понимания, свалившегося на неё единым, невыносимым грузом; Тсат’йя же стоял величественно и неподвижно, обратившись в статую. На его лице не было ни раскаяния, ни удовольствия. Лишь лёгкая, почти учтивая улыбка.

– Любопытно, – спокойно утвердил Тсат’йя. – Ты пыталась обменяться биологическими сигналами. Я предложил обмен сущностями. Кажется, твой биологический контейнер не готов.

Для него это – эксперимент.

А для неё – самый глубокий и травмирующий опыт отказа в близости.

Позорище.

***

Однажды – всего на секунду, показавшуюся ей бесконечностью – Аврора прикоснулась к настоящему Тсат’йе и ощутила не интерес запротоколировавшего и описавшего уникальный случай учёного, не восхищение создавшего особенно удачное оружие инженера, а его истинность – древнюю, всепоглощающую, тотальную скуку. Он видел всё; рождение и смерть вселенных для него – рядовые события.

Его интерес к ней – попытка развеять многовековой покой.

Он не злой. Он не бог.

Он пресыщенный созерцатель.

И когда-нибудь она тоже ему наскучит, ведь она – всего лишь новая и сложная игрушка, которую можно разобрать, исследовать, осознать и забыть. Возможно, ей стоило перестать так тесно связывать самовосприятие с ним – и подумать о себе?

***

Охота началась.

Ледяные пещеры прорастали серебристыми трубами, а в небе замерло кислотно-зелёное солнце; и охристая плесень проедала камень и металл, и всюду звенел неразборчивый шёпот, назойливый, беспрестанный, заманчивый и тягучий, но Аврора слишком хорошо знала, кто и зачем силился с ней поговорить.

Она отыскала её в сердце бури – в центре мира, который Имрояр перемалывал в однородную, охристую кашу, прежде чем проглотить, переварить и исторгнуть на просторы бесконечности остатки. Воздух вибрировал от низкого, навязчивого гула, а под ногами вместо почвы шевелилась серая, жирная плёнка, похожая на разросшуюся плесень.

И она стояла там, словно жрица у алтаря.

Одегова.

Но от Агнии осталось лишь смутное воспоминание. Её кожа имела серый, губчатый вид, будто её вылепили из влажного вулканического пепла и пемзы. Сквозь разрывы в прорехах одежды виднелась плоть, испещрённая тёмными, хаотичными порами. Из-под почерневших, крошащихся ногтей сочилась та самая охристая субстанция, медленно капая на землю и тут же растворяясь в ней, становясь частью общего тела. В её глазах не осталось ни безумия, ни пустоты, ни одержимости. В них горела леденящая, целенаправленная ярость. Ясный, холодный, интеллектуальный огонь. Она смотрела на Аврору не как жертва на спасителя или как монстр на добычу; а как инквизитор – на еретика.

– Он прислал тебя? Свой изысканный скальпель? – её голос был похож на скрип камней, перетираемых друг о друга.

Аврора сделала шаг вперёд, чувствуя, как знакомый ужас сковывает рёбра.

– Он никого никуда не посылает. Он… наблюдает.

– Наблюдает, – Одегова искажённо улыбнулась, и её губы потрескались, обнажив слишком тёмные дёсны. – Как всегда. Собирает свои коллекции. Раскладывает по полочкам. Он так и не понял сути.

– Какой сути? Сути того, чтобы стать… этим? – Аврора жестом указала на её руки.

– Сути единения, – голос Одеговой зазвучал почти проповеднически, с искажённым, но узнаваемым ораторским пафосом учёного. – Он предлагает тебе вечное одиночество. Созерцание из своей слоновокостной башни. Я же обрела целое. Конец эго. Конец этой бессмысленной борьбы одного ума против другого. Возвращение в великое целое. И̸͎̍͜͠М̴̘̼͙̌ͬ̍́͆̚̕̕͠͞͡Р͊ͫͧͮ̎ͮ͏҉̸͉̟͚̘̻́͡͝О̴̢̢̢̞̼̪̦̰̭̥͙̝̜̳̦̖͙̯͇͐̕͝Я̵̼̬͍͌̄Р̷̷̸̷͉͍̰̰͇̜̘̭̻͉̹͈̣̻̯̅̇̐̏ͯ̉̋̂́̚͠А̶̧̝̣̘͎͖̱̱̪̿ͦͤ̕͢͟͠͞.

– Он не предлагает мне ничего. Он…

– Он сделал тебя своим орудием, – перебила, закончив за неё, Одегова. – Холодным, точным, искусственным. Ты думаешь, что контролируешь силу? Ты – изящный нож в руках существа, которое даже не помнит, что у него есть руки.

Гнев в Авроре вскипел сильнее страха.

– А ты добровольно стала пером, которым кто-то другой пишет свои тексты. И тексты эти – вредоносны и заразны.

– Я стала голосом, – без тени сомнения парировала Одегова. – Я стала смыслом. А ты защищаешь бесчувственный, бесплодный разум, могущий разве что напыщенно наблюдать и ничего не понимать.

– Я защищаю не его! – выкрикнула Аврора, и это была правда. Впервые она осознала это с ясностью. – Я защищаю людей! Да, быть узником в черепе – это больно! Это одиноко! Но ты предлагаешь просто слиться с чужеродным монстром! Стать безымянной частицей в чужом рое! Перестать быть!

Одегова покачала головой с видом бесконечного сожаления, которым учитель взирает на очень способного, но заблудшего ученика.

– Как же тебе страшно, – прошептала она. – Как же ты одинока. Не бойся. Боль пройдёт. Растворишься – и не останется ничего. Ни боли. Ни тебя. Только великий покой И̸͎̍͜͠М̴̘̼͙̌ͬ̍́͆̚̕̕͠͞͡Р͊ͫͧͮ̎ͮ͏҉̸͉̟͚̘̻́͡͝О̴̢̢̢̞̼̪̦̰̭̥͙̝̜̳̦̖͙̯͇͐̕͝Я̵̼̬͍͌̄Р̷̷̸̷͉͍̰̰͇̜̘̭̻͉̹͈̣̻̯̅̇̐̏ͯ̉̋̂́̚͠А̶̧̝̣̘͎͖̱̱̪̿ͦͤ̕͢͟͠͞ и бесконечное биение его разума, застилающего всё и дарующего столь многое, что даже тебе не представить. Но ты уж прости… Он не любит ждать. А вас двоих мы определённо заждались.

Охристая субстанция у её ног зашевелилась, потянулась к Авроре, как щупальце.

– Позволь нам помочь тебе забыть.

Время слов закончилось, едва начавшись.

Началось время действий.

Бой начался без предупреждения. Воздух загустел, заскрипел, как натянутая кожа. Одегова не двинулась с места. Она лишь прошептала – и её слова, тягучие и липкие, не рассеялись в воздухе, а материализовались.

Реальность вокруг Авроры поплыла. Бетон под ногами размягчился, превратившись в зыбкую, дрожащую плёнку. Из трещин полезли щупальца из серой, мерцающей пены – не для удара, а для объятия. Они тянулись к ней, ища малейшую щель в её защите, чтобы просочиться внутрь и переписать её код на свой лад. Звук гула “Имрояр” стал физическим давлением, пытающимся вмять её сознание в готовую, однородную форму.

Аврора не отступила. Внутри неё всё кричало и цепенело, но годы скитаний и уроки Тсат’йи сработали быстрее инстинкта. Она не стала рваться наутёк. Вместо этого она воткнула своё сознание в точку под ногами, как альпинист вбивает крюк в скалу; и пространство вокруг застыло, расплывающиеся щупальца замедлились, наткнувшись на невидимый барьер её воли. Это был не щит – это была зона отрицания его влияния. Её восприятие, обострённое до предела, скользило по искажённой реальности. Она искала не слабое место Одеговой – она искала изъян в самой ткани аномалии Имрояра. И увидела: едва заметную дрожь отторжения там, где воля Одеговы встречалась с чужеродной силой. Малейшую нестыковку. Брешь.

Аврора не стала бить – она проскользнула в неё. Её сознание помчалось по каналам заражения, не как таран, а как – будь он неладен – скальпель. Она представила себе сознание Одеговой не как крепость, а как текст. Красивый, сложный, уникальный текст, погребённый под слоями чужеродного, навязчивого, повторяющегося голоса Имрояра. И она принялась не стирать текст, а вычленять вирус. Изолировать его. Аккуратно, клетка за клеткой, отсекать связи.

Охристый цвет на коже Одеговой помутнел, поплыл. Её тело затряслось в немой конвульсии. Искажённая маска жрицы спала – и на мгновение на её лицо вернулось человеческое выражение: ужас, невыразимый, чистый, человеческий ужас от осознания того, что она натворила, чем стала. Она рухнула на колени, издав короткий вопль.

Тишина.

– Эффективно. Элегантно, – прозвучал голос Тсат’йи. Он парил чуть поодаль, наблюдая. В его ровном, безоценочном тоне прозвучало удовлетворение. – Ты не сломала сосуд. Ты его очистила. Целостность образца сохранена для изучения.

Но он недооценил ярость отчаяния.

В глазах Одеговой, уже почти ясных, вспыхнула последняя искра – не Имрояра, а её собственная, изуродованная, но не сломленная воля.

Она не стала подниматься. Не стала атаковать. Она собрала последние крохи энергии – не только свои, но и ту, что высвободилась в момент её очищения – и направила их внутрь.

Её тело не исчезло. Оно рассыпалось на мириады мельчайших частиц. Она не телепортировалась в пространстве. Она стёрла себя из этого момента.

Тсат’йя замер. Его совершенное лицо исказила гримаса – не удивления, а мгновенной, ядовито-ледяной ярости стратега, увидевшего, как его безупречный ход оборачивается тотальным поражением из-за непредсказуемой идиосинкразии противника. Он повернулся к Авроре, и в его глазах горел холодный, всесокрушающий пламень понимания.