— Как я могла бы их иметь, — сказала Ката, снова смеясь, — раз я не замужем?

— У многих есть, уверяю тебя.

— Да, — сказала она задумчиво, — это довольно верно.

И Тони еще раз заметил промелькнувший страх в ее глазах и удивился, почему он там таится. Странно чувствовать себя такими близкими и вместе с тем так мало знать о происшествиях жизни друг друга, что приходится задавать элементарные вопросы, как это делают малознакомые люди. Вернулся страх, что, может быть, он позволил своим надеждам взлететь слишком высоко; как бы Кате ни хотелось остаться с ним, в ее жизни все же может быть что-нибудь такое, что мешает этому. Но раз нет ни мужа, ни младенцев, незаконных или законных, — что же может мешать?

Вместе с кофе, — который был настоящим кофе, — появились старики. Они пришли посидеть с ними по приглашению Тони, и Баббо докончил бутылку вина. Ката весело разговаривала с ними, и Тони восхищался ее беглой итальянской речью и настоящим знанием идиом; о себе он знал, что он просто переводит с английского, когда говорит. Однако постепенно Ката затихла и сидела совсем молча, рассеянно чертя концом ложки по скатерти. Тони не мешал ей, вспомнив, как часто его ругали в детстве за это же самое, и продолжал говорить о Филомене, о том, когда она вернется и как старухе, должно быть, не хватает ее. Наконец Ката сказала ему по-английски:

— Тони, ничего, если я пойду немного отдохнуть?

— Конечно ничего. Тебя, должно быть, измучило все это. Иди и отдыхай. Я буду у себя в комнате, и если ты попозже захочешь еще прогуляться, ты зайдешь ко мне?

— Которая твоя комната?

— В конце коридора — та, что с террасой.

Ката очаровательно извинилась перед стариками и ушла, как показалось Тони, слегка поникнув в своей грации. Он надеялся все же, что утренние переживания не чересчур утомили ее.

Часа в три Тони пошел в свою комнату, на цыпочках пройдя по голым доскам коридора, чтобы не разбудить Кату, если она спит. Идя мимо, он послал воздушный поцелуй ее двери. Ставни его комнаты были закрыты наглухо, и после яркого солнца на улице комната показалась Тони жильем киммерийцев[214]. Он ощупью пробрался к высокой стеклянной двери и вышел на ослепительно белую террасу. На черепичной балюстраде стояли маленькие горшочки с цветами, в них росли главным образом фрезии и цикламены. Вся южная сторона Эи лежала перед ним в сонной полдневной тишине, в одну сторону расстилаясь вверх к горному хребту, а в другую спускаясь вниз и вниз, пока последним своим обрывом суша не касалась спокойного моря. Тишина была такая, что Тони мог слышать звяканье сбруи, когда лошадь, стоявшая за углом на улице, отряхивала мух с головы, и далекое монотонное, ноющее пение женщины, работавшей среди олив. Все это было точной копией одного из полуденных часов в апреле 1914 года, когда Тони так же расстался с Катой и глядел через остров на море с того же места, на той же террасе. Иллюзия остановленного времени была так сильна, что он почти усомнился в реальности лет, разделявших эти два момента. Были ли они только дурным сном, все это горе и убожество, и его борьба и ошибки — война, отчаяние, Маргарет, «деловая жизнь», все это? Эти два одинаковых момента ограничивали собой самую бурную и несчастную часть жизни, и его и Каты, как будто в промежутке поссорившиеся боги швыряли их из стороны в сторону. Теперь, без сомнения, они отслужили достаточный срок, чтобы заслужить друг друга? Небо и солнце, и ты, богиня, рожденная из пены, и ты, Изида-Искательница, будьте милостивы!