Она внимательно слушала Вадима Петровича, однако успевала заметить и еще кое-что: Майино восторженное лицо; его мгновенные, украдкой брошенные взгляды на дочь; склоненную голову бабушки, которая сперва напряженно прислушивалась, а теперь, видно, погрузилась в свои бесконечные воспоминания.

В каюте Майя с радостным изумлением сказала:

— Он и мне поцеловал руку.

— Ну и что? — пожала плечами Ольга Ивановна. — Представь: он каждый день целует кому-то руки.

— Мама, какая ты…

— Какая? Обыкновенная. А вот ты… Тебе же, дочка, не пятнадцать лет, а уже, слава богу, восемнадцать. Спокойнее, Майя. Учись приглядываться и видеть. Немножко играет, немножко с хитринкой… На пароходе у нас триста спутников. Вот так и смотри: один из трехсот.

Завтракали уже вместе, за одним столом. Потом сидели на палубе.

— Вы сказали: жизнь — это движение, — вспомнила Майя. — Вы много ездили, Вадим Петрович?

— Немало света повидал. Но я имел в виду движение в более широком смысле. Прежде всего, может быть, движение интеллекта, духовные стремления.

— Жизнь, по-моему, это молодость, — отозвалась Ольга Ивановна. — Тоже в широком смысле. И физического естества, и души, и ума.

— Однако и молодость порой бывает как лежачий камень, — возразила Майя, — речь о том, чтоб не плесневеть в неподвижности. Разве тут имеет значение возраст?

Она смотрела на Вадима Петровича и вся засияла, встретив его одобрительный взгляд; на это она и надеялась.

— Подрастешь, на собственном опыте убедишься, — сказала Ольга Ивановна, — что настоящая жизнь только до тридцати лет.

«И во мне шевельнулся бесенок противоречия», — подумала она, с вызовом глядя на Вадима Петровича. Он улыбнулся: решил и от себя подкинуть словечко.

— Один мой приятель даже уверяет, что главная пора жизни — детство. Говорит: все, что произошло с ним после четырнадцати лет, уже было несущественно.

— Но это же несерьезно! — поморщилась Ольга Ивановна. — Ваш приятель, видно, любит блеснуть фразой. Детство — оно и есть детство. — И, засмеявшись, добавила: — И вам еще рано в него впадать.

— Ох, вы же и колючка, Ольга Ивановна!

— Не колючка и не лепесток розы. Надо жить, а не умничать и философствовать о жизни. Если каждый шаг обдумывать…

Она махнула рукой.

— Я не поверю, что вы живете бездумно, — сказал Вадим Петрович.