Пальцы схватили доминиканца за затылок стальной хваткой, неотвратимо повернули лицом к окну, к огням.

— Меня хлестали, как их, поэтому каждый удар по их спине горит теперь на моей. Мириады ударов палками, плетью, камнями, Я влачился, бродил, как Павел и как они. Разбойники на меня нападали и свои братья. Я голодал их голодом, и жаждал, и мёрз, и ошибался, и грешил, и свят был. Но я никого ещё не предал на этой земле. И не соби­раюсь. Я не хочу быть ни с кем, кроме этого народа, теперь навеки моего. Я заслужил это право... Я это всё за них... И если они — народ, то я — тоже. Вот последнее моё слово.

Плоские, немного в зелень, будто у ящерицы, глаза словно погасли. Доминиканец встал.

— Смотри. Завтра ещё можешь передумать. А по­слезавтра заговорит сталь.

— Пускай, — отрывисто бросил Христос. — Если молитвы не убеждают — пускай говорит она.

Хлопнула дверь. Чёрная фигура медленно проплыла под окном, погасив на минуту огни. А потом они за­сверкали словно ещё ярче.

Глава XL

НАГОРНАЯ ПРОПОВЕДЬ

Когда на землю хлынут потоки горя,

Каждый — пророк, кто людям плот

спасения подгонит,

Плот спасения и правды.

Гимны Риг Веды

И пред последней той ночью медленно восходил народ на Чирвоную гору под самой Городней. Тащили пару канонов, захваченных по дороге, утомленно плыло людское течение.