Солдаты, что после остановки поезда ринулись раскупать съестное, уже отхлынули, теперь у прилавков народу толкалось мало, и Андрей сразу увидел тощего лицом старика с пухлым мешком самосада.

— Не хвалишь зелье, отец…

Старик как-то разом выступил из своего широкого коробового тулупа с высоким стоячим воротом. Отозвался почти весело:

— А ты, служивый, спробуй. Поглянется — тожно и кумекай: брать не брать. Вот и газеточка, завертывай!

Андрей наклонился над мешком, в нос крепко и волнительно шибануло. Он взял щепоть теплого табака, быстро скрутил цигарку и сладостно затянулся.

— Я, конешно, не куряшшай… — тянул слова старик, — а другие мужики одобряют даже очень. Хоша, что сказать: обыкновенный у меня самосад-самодур-самокроша…

— На зажигалку махнем, а? Сыпани! Гляди, немецкая, с набором. И камушек запасной отдам. Два, три камушка!

— Дейсвоват? — Старик деловито через мешок потянулся к Андрею.

— А то-о! Да ей только бензин в нутро — смотри!

Старик пожевал темными губами, легонько покивал синюшному язычку огня и, похоже, обрадованно забрал зажигалку. Повертел на ладони, сдвинул на затылок мохнатую баранью шапку.

— Скажи ты на милость… Что за немец такой! Мастеровой — этова не отнять. Тут, надысь, один солдатик же кардион продавал — весь блескучий! Дивовался я, дивовался — дотронуться аж страшно. Вот и зажигалочка-мигалочка. Хошь не хошь, а кидатся в глаза.

— Ты бы, отец, финку у меня посмотрел… — забывшись, по-мальчишески похвастал Андрей. — Глянешь на ручку — закачайся!

— Значит, дивидентов у тебя нету-ка… — мягко вздохнул старик. — Ладно уж! Со спичками в деревне худо, чуть што и бежишь к соседу за горячим угольком. Давай кремешки запасом, а бензин племянница достанет, она баба пробивна на всякую горючку. Ты, парень, домой?

— Домой с третьей ногой…

— Счастливая твоя матерь! — старик улыбнулся и подобрел. — Да сыпь ты боле, не из тех я барыг, чтобы гайкать из-за щепотки табаку. Ково что, а меня нужда, нехватки семейны гонят сюда, за прилавок.

Андрей не жалел зажигалки. Был бы табак, а курачей с огнем в вагоне полным-полно. Прихрамывая, отошел от старика, привалился к тополю, облегчил раненую ногу. И так стоять, курить бы ему неспешно да глазеть на тех же шустрых весенних воробьев… Но тут высокий, визгливый женский крик откачнул его от тополя.

Что-то такое схватил и сжал внутри до боли этот женский протяжный крик в сознании парня. Метнулся взглядом Андрей к прилавку — суматошно, гамузно там, под навесом. Толстая баба с красным разъяренным лицом уже обегала гомонивших торговцев, а впереди ее, сгорбившись, криво вскидывая ногами, саженял какой-то оборванный, грязный мужик.