– Что же они – в деревне меньше что ли работы видели? – вспылила «сама».

– Не меньше. Но не забудь, что от деревенской работы они ушли в город, – стало быть, искали не такого труда, чтобы был вровень с деревенским, а лучшего, более доходного и легкого. А попали на – вон какой! Не говорю уже о том, что есть огромная психологическая разница между работою на себя в натуральном хозяйстве деревенского дома и работою на чужих, в качестве вольнонаемной прислуги у господ. Да-с. Пришли искать лучшего и легчайшего, – ан, определились на маленькую каторгу за 33 копейки в день.

– А помнишь, в Ницце нам служила одной прислугой Сюзанн? Какая работница была: десять наших ее не заменят. И платили мы ей франк в день. И не знала она никаких увлечений…

– Франк в день! Шутишь ты с франком в день! Там франк – местная денежная единица, как у нас рубль, и на франк по условиям быта можно прожить, как у нас на рубль. Тридцать франков для ниццардки – тридцать рублей, а для нашей Дуни – только двенадцать. Это – разница. Из десяти рублей своего жалованья Дуня семь отсылает родным в деревню. Таким образом, честный городской труд лично ее вознаграждает за рабство десятью копейками в день, – меньшей чем оплачивается самая низшая поденщица, не требующая ничего, кроме тупой физической силы. Лестно, не правда ли? Так что же и удивляться, если этот злополучный гривенник не в состоянии выдержать конкурсной с десятирублевым золотым, который ей предлагает частный поверенный Чижик за то, что она придет к нему на квартиру пить чай с конфектами из фарфорового блюдечка, с серебряной ложечки? За гривенник в сутки – перспектива убирать «невежество» за котами; за десять рублей в сутки – серебряная ложечка и фарфоровое блюдечко. Ей-Богу, бой соблазнов слишком неравен.

– Должны же быть нравственные начала в человеке!

– А вот ты сперва внедри их в человека, эти нравственные начала, а потом уже с него и спрашивай стойкой нравственности. Да внедряй-то разумно, с раннего детства, да, главное, в сытого и небитого. А то у нас за спорами, какие школы лучше для народа, вовсе никаких нет. Откуда же ему нравственными началами раздобываться? Ищем, чего не положили, и сердимся, что не находим.

Читатель остановит меня:

– Позвольте. Вы начали положением, что проституция уничтожится только тогда, когда совершится реформа женского труда, образования, права. А теперь выходит у вас как-то, что чуть ли не вся беда в том, что мы платим мало жалованья женской прислуге. Так прибавить, – и вся недолга.

– Прибавить? А нуте-ка! прибавьте!