— А твой папа бездарный, вот!

Она, конечно, не понимала, что это значит, но догадывалась, что слово обидное.

Дома Бакберген нажаловался отцу с матерью. Оба взбеленились: ах сволочи, что они там у себя дома о нас говорят, ах такие-рассякие! Особенно кипятилась Атыргуль. Аргын притянул к себе парнишку и, глядя ему в лицо, сказал:

— Ты скажи своей Айсулу, чтобы она нос не задирала. У нее отец и мать вообще неродные, взяли ее откуда-то на воспитание. Понял?

Атыргуль подхватила:

— Да, да, сынок, так и скажи ей, пускай поплачет!

Бакберген насупился.

— Но ведь это неправда! Как же я скажу?

— Нет, правда, можешь говорить. Будет знать, как оскорблять, дрянная девчонка! Скажи, скажи ей!

На следующий день Бакберген долго не мог улучить момент, чтобы сказать Айсулу то, чему его научили. Наконец уже после обеда, когда дети, отдохнув, играли в садике, он подбежал к девочке, которая играла одна в большой мяч, и изо всей силы пнул мяч ногой.

— Дурак! — крикнула Айсулу.

— А у тебя мама и папа неродные! Они тебя взяли на воспитание. — И Бакберген высунул язык.

— Дурак! — еще раз крикнула Айсулу и убежала за мячом.

Словам Бакбергена она не придала никакого значения, и он это заметил. Догнал девочку, пнул ее ногой по ноге, снова выкрикнул, что папа и мама у нее неродные, и убежал. Айсулу заплакала от боли, заплакала горько и громко, но слезы тотчас высохли, когда ей сказали, чтобы она шла собираться домой: папа с мамой приехали за ней на машине.

В машине Калемкан поцеловала дочку и спросила:

— Ты почему плакала, девочка? С кем-нибудь поссорилась или подралась? Ну рассказывай!

Айсулу снова стало обидно.

— Бакберген меня ногой по ноге ударил, мама. А еще он врет, говорит, что у меня мама и папа неродные.

Калемкан хотела ответить дочери, но не смогла. Острая боль в сердце перехватила дыхание, Калемкан прижала руку к левому боку и замерла с полуоткрытым ртом. Дыйканбек остановил машину, наклонился к жене.

— К врачу скорей, — еле выговорила она.