Какой-то час посидели в холодочке, под стенкой самана, выкурили по цигарке. Фанас, трудно вставая, покряхтывал, суставы его больных ног похрустывали, словно пересохший хворост. Поднявшись, натужно выдавил из себя:

— Гарно. В середу. И чтобы первый штык зробить до схид сонця.

Первые три штыка снял Фанас Евтыхович — признанный копатель колодцев. Затем передал заступ Антону.

— Держи, братуня. Гони строго по отвесу, чтоб ствол был ровный, як заводская труба.

Сам же, собрав уломки кирпичей, положив поверх них кусочек доски, уселся основательно и надолго. Он то и дело менял цигарки, прикуривая одну от другой, вел обстоятельную беседу с Паней, которая, подобрав спидницу, босыми ногами месила глину. И как-то так получилось, что Паня, польщенная его вниманием и похвальными словами, тоже расщедрилась на ласку. Она сказала ему:

— Какой вы добрый, Афанасий Евтыхович. Все умеете, много знаете.

— Та шо ты балакаешь, Параскева! Я такой, как и все.

— Не скажите. У вас во дворе все сделано, подогнано — комар носа не подточит.

— Як же иначе?.. Да и ты, дивлюсь, работяща и пригожа, — не остался в долгу Фанас Евтыхович.

— Счастлива жена, у которой такой муж, — заключила Паня словами, означающими верх похвалы.

Вызванный искренне добрыми чувствами, разговор переходил в игру. Но беда в том, что Паня понимала разговор как должно, а Фанас Евтыхович каждое слово принимал по-своему, находя в нем скрытое значение. Потому на следующее утро случился курьез.

Фанас Евтыхович появился на работе в совершенно неподходящем виде: вырядился во все новое, праздничное. Вместо валенок, обваренных автомобильной резиной, в которых он топал по селу в любое время года, обул хромовые, до блеска начищенные сапоги. В сапоги заправил военные галифе защитного цвета, надел голубую сорочку навыпуск, подпоясав ее темным витым пояском. Был чисто выбрит, потому лицо его порозовело и помолодело неузнаваемо. Вот только собачий треух был прежним. Но, правду сказать, и он теперь глядел по-иному: не наползал на глаза, не развешивал уши с замусленными тесемками. Все было подобрано, подвязано, сбито чуть набекрень для лихого достоинства.

Паня, увидя такое преображение, поняла все сразу. Она не единожды слышала от соседок, что у Фанаса «десятой клепки не хватает». Теперь убедилась в этом, что называется, воочию. Склонив голову пониже, опустила глаза, прикрыла рот концом платка, забилась в немом хохоте. Антону же все это показалось труднообъяснимым. Он подошел к троюродному братцу вплотную, уставясь в глаза, спросил:

— Сегодня воскресенье или будний день?