— Продали? Кому же?
— Не знаю, право, забыла фамилию, — помещик какой-то.
— Продали! — повторил он машинально.
— Да, тот дом, в котором — помните — было нам так хорошо!
Он с усилием провел рукой по лицу.
— А теперь?
— Теперь уж не будет так хорошо; теперь тяжело и грустно… по крайней мере, мне…
Она хотела улыбнуться, но слезы закапали у нее из глаз на темное платье. Он взглянул на нее с невыразимой нежностью, сел возле и судорожно прильнул губами к ее руке. Когда он поднял голову, слезы все еще катились у нее по щекам.
— О, не плачь, — сказал он, склоняясь к ее плечу, — не плачь, мой ангел! Слезы тяжелы, говорят, и мертвецам… каково же мне, живому?..
И все черты его дышали таким глубоким горем, что Ида затрепетала, взглянув на него.
— Нет, ведь это так, — сказала она кротко и нежно, — женщины плачут легко… чем тут огорчаться? — Она с улыбкой посмотрела ему в лицо. — Полно об этом! скажите лучше, как вы поживаете? Как вы здесь устроились?
— Устроился… женился… — проговорил он едва слышно.
— Что вы?..
И разгоревшееся от слез и волнения лицо ее вдруг стало бледно, как ее батистовый воротничок.
— Ну, что ж! — сказала она, помолчав и склоняя голову. — Дай вам бог счастья! Счастливы ли вы?
— Нет…
— Ну так
— Нет…
— Боже мой! как это грустно!