— Ладно, Софьюшка, все это печки-лавочки. Я не хуже тебя понимаю, что жить, руководствуясь какими-то абсолютными категориями, и сложно, и трудно, и, может быть, не всегда благоразумно. Но что делать, если я так устроен? Может быть, это запоздалый юношеский максимализм? Тогда это пройдет, я постарею, обещаю тебе, — смеясь, закончил он.

Через полгода защитилась и Софья, — можно сказать, что и с триумфом. Куликов уже через неделю вызвал ее и сказал:

— Ну вот, остепенилась — теперь изволь садиться в мое кресло.

— Да вы что, Василий Борисович?!

— А то, — спокойно пояснил Куликов, — что второго инфаркта я точно не перенесу, а сидя здесь, я его скоренько заработаю, это мне доктора пообещали довольно уверенно… Укатали сивку крутые горки. Пожить еще хочется, внуков понянчить. А ты кандидатура самая подходящая. И с работой моей знакома, и титул соответственный, и с людьми ладить умеешь. Молода, правда, но это, как известно, недостаток временный. Давай еще с месячишко в одной упряжке походим, а потом и прощальные речи говорить пора.

— Страшновато, Василий Борисович, — призналась Софья.

— Ну, это само собой, — согласился Куликов. — Нормальное человеческое ощущение. Это только такие толстокожие, как твой вундеркинд, ничего не боятся.

— А кого же вместо меня? — с опаской спросила Софья.

— Русакова, естественно, — ответил не задумываясь Куликов. — У тебя есть другие кандидатуры?

— Нет.

— Трудновато тебе с ним придется, я думаю, но вы люди свои, сговоритесь.

Если бы только трудновато… Кент, получив отдел, недели две вел себя «прилично», почти не вмешиваясь в дела других лабораторий. А потом закусил удила. За несколько дней объявил чуть ли не десяток выговоров, срезал несколько премий и — вовсе уж дело неслыханное — поставил вопрос о снятии Никитиной, руководившей группой подготовки данных.

Софья и сама знала, что Никитина баба вздорная и неумная, ее прислали в отдел, когда каждый человек был на счету, туманно порекомендовав дать ей не слишком сложную «руководящую» работу. Только потом Софья догадалась, что означала эта рекомендация: Никитина была родственницей какого-то высокопоставленного городского начальства. Работа действительно была не слишком сложная, и Никитина в общем-то справлялась с ней, но все в ее группе шло с каким-то надрывом, громогласными, не относящимися к делу восклицаниями, бесконечными жалобами на всех и вся по любому, самому ничтожному поводу. И давно уже всем это надоело, но помалкивали. Зачем связываться? Кент связался. За неделю он объявил Никитиной два выговора, позаботившись о том, чтобы формулировки выглядели безукоризненно. Но кому же не известно, что выговоров в современном научно-производственном — да и любом другом — хозяйстве можно при желании объявить сколько угодно? Никитина три дня ходила, скептически поджав губы, на пятый у нее появилось слегка недоуменное выражение, а на седьмой, после второго выговора, она пожаловала к Софье. Долго ходила вокруг да около, Софья всячески делала вид, что не понимает, в чем дело, и наконец спросила напрямик: