— Чего вы хотите?

И надменная Никитина вдруг расплакалась:

— Софья Александровна, я не знаю! Он же ненавидит меня!

— Кто? — попыталась изумиться Софья.

— Русаков!

— Ну, знаете ли…

— Я же вижу, как он на меня смотрит! — взахлёб говорила Никитина, размазывая тушь по лицу.

Софье очень хотелось сказать, что взгляд вещь нематериальная и, во всяком случае, документально не фиксируемая, так что и разговаривать всерьез об этом не пристало. Никитина, все больше повышая и без того громкий, резкий голос, уже почти диктовала:

— Но я не позволю третировать себя! Я найду защиту! Я столько лет проработала без единого замечания, посмотрите мою трудовую книжку — там одни благодарности! Он же в сыновья мне годится! — несуразно взвизгнула Никитина, явно готовясь закатить истерику, и Софья торопливо пообещала, что поговорит с Иннокентием Дмитриевичем.

В тот же день она спросила его:

— Чего ты хочешь от Никитиной?

— Чтобы она ушла, — спокойно ответил Кент, не удивившись ее вопросу.

— Даже так… Куда?

— Не знаю.

— А кто должен знать?

— В первую очередь те, кто ставил ее на это место.

— Значит, и я тоже…

— Видимо, так, — подтвердил Кент.

— А что тебя не устраивает в ней?

— Сущие пустяки. Ее голос.