— Да, оба.

— А можете прямо сейчас подойти со мной к двери и посмотреть, там ли он?

Он прикусил нижнюю губу, как будто моя просьба ему не понравилась, но потом все же встал. Я открыл дверь и шагнул на ступеньку, а он остался в проеме. И вот я увидел красный сигнал опасности, и мрачный черный зев туннеля, и высокие влажные своды его стен. Наверху в небе сияли звезды.

— Ну что, там он? — спросил я, внимательно наблюдая за лицом сигнальщика.

Он вперился в темноту, но, пожалуй, я и сам смотрел напряженно и пристально, когда в нетерпении перевел взгляд на ту самую точку.

— Нет, — сказал он наконец, — его там нет.

— Согласен, — кивнул я.

Мы вернулись в будку и заняли прежние места у огня. Я стал думать, как мне лучше воспользоваться этим, если можно так выразиться, преимуществом в споре, когда сигнальщик сам возобновил беседу, да еще таким будничным тоном, будто давно убедил меня в существовании призраков. Я чувствовал, что оказался в самой слабой из позиций.

— К этому времени вы, конечно, в полной мере осознали, — произнес он, — что мою душу теперь гнетет один-единственный вопрос: что пытается сказать призрак?

Я ответил, что понимаю его отнюдь не в полной мере.

— О чем он хочет меня предупредить? — задумчиво вопросил сигнальщик, глядя в огонь и лишь изредка переводя глаза на меня. — О какой опасности? Где она? То есть я понимаю, что на линии должно вот-вот случиться что-то ужасное. В третий раз сомневаться не приходится. Но как жестоко это наваждение! Что мне делать?

Он достал носовой платок и отер им разгоряченный лоб.

— Телеграфировать об опасности — в ту или другую сторону или даже в обе — я не могу, поскольку не имею на то ни малейших оснований, — продолжил он, вытирая платком мокрые ладони. — У меня будут неприятности, а толку никакого. Начальство решит, что я спятил. Вот как оно будет. Сообщение: «Опасность! Берегитесь!» Ответ: «Какая опасность? Где именно?» А я им: «Не знаю. Но ради бога, сделайте что-нибудь!» Меня погонят отсюда взашей. Конечно, что им еще остается?

Мне было больно смотреть на его терзания — душевные муки сознательного и совестливого человека, на долю которого выпало бремя невыносимой и непостижимой ответственности за чью-то жизнь.

— Когда я впервые увидел его под красным фонарем, — продолжил сигнальщик, в страшном исступлении вновь и вновь проводя руками по темным волосам, — почему он мне не сказал, где случится катастрофа, коль скоро она должна была случиться? Почему не объяснил, как ее избежать, если можно было избежать? Когда он явился во второй раз и стоял там, спрятав лицо в ладонях, почему не сказал: «Она умрет, пусть родители оставят ее дома!»? Если же оба раза он являлся лишь затем, чтобы убедить меня в истинности своих пророчеств и подготовить к третьей беде, то почему теперь он не скажет прямо, что будет? Ах, господи, и ведь явился-то ко мне, к простому сигнальщику, несущему службу вдали от людей! Почему он не пришел к человеку достойному, пользующемуся доверием окружающих, имеющему возможность что-то предпринять?