Умела ли норовистая кобыла, хорошо знавшая голос Тома, угадывать мысли по интонации, или убедилась, что стоять на месте холоднее, чем двигаться, на это я, конечно, не могу ответить, но вот что мне известно доподлинно: не успел Том выговорить последнее слово, как она навострила уши и понеслась с такой скоростью помчав двуколку цвета глины с таким грохотом, что казалось, красные спицы колес все до единой того и гляди разлетятся по траве, покрывавшей холмы Мальборо. Даже Том — уж на что был кучер! — не мог ее остановить или придержать, пока она по собственному желанию не остановилась перед постоялым двором справа от дороги на расстоянии около четверти мили от того места, где кончаются холмы.

Том бросил вожжи конюху, сунул кнут в козлы и быстро окинул взглядом светившиеся верхние окна. Это был странного вида старый дом, сложенный из какого-то камня, с перекрещивавшимися балками, с выступавшими фронтонами над окнами, с низкой дверью под темным навесом и с двумя крутыми ступенями, что вели вниз, вместо той полудюжины низких ступенек, которые в более современных домах ведут вверх. Впрочем, дом выглядел вполне уютным: в окно буфетной был виден яркий приветливый свет, блестящая полоса которого пересекала дорогу и освещала даже живую изгородь по другую сторону ее; в окне напротив виднелся красный мерцающий свет, который то угасал, то вспыхивал ярко, пробираясь сквозь спущенные занавески и свидетельствуя о том, что в камине пылает огонь. От глаз опытного путешественника не ускользнули эти мелочи, и Том выскочил из двуколки с быстротой, на какую только были способны его окоченевшие ноги, вошел в дом, и пяти минут не прошло, как уже расположился в комнате напротив буфетной — в той самой, где воображение чуть раньше нарисовало ему пылающий камин, — перед подлинным, осязаемым буйным огнем, в который был брошен чуть ли не бушель угля и такое количество хвороста, что его хватило бы на несколько приличных кустов крыжовника, — хвороста, нагроможденного чуть ли не до каминной трубы, где огонь гудел и трещал так, что от одних звуков должно было согреться сердце у всякого разумного человека.

Было очень уютно, но это еще не все: кокетливо одетая девушка с блестящими глазками и изящными ножками покрывала стол очень чистой белой скатертью. А так как Том сидел, положив ноги на каминную решетку, спиной к открытой двери, в зеркале над камином видел чарующую перспективу буфетной, где в самом соблазнительном и аппетитном порядке стояли на полках ряды зеленых бутылок с золотыми ярлыками, банок с пикулями и вареньем, сыров, вареных окороков и ростбифов. Но и это еще не все: в буфетной за самым изящным столиком, придвинутым к самому яркому камельку, пила чай полная красивая вдовушка лет сорока восьми, с лицом таким же уютным, как буфетная, — несомненно, хозяйка заведения и верховная правительница всех этих приятных владений. И только темное пятно портило очаровательную картину: этим пятном был мужчина, очень рослый, в коричневом сюртуке с блестящими узорчатыми металлическими пуговицами, с черными баками и черными волнистыми волосами. Мужчина распивал чай вместе с вдовой и, как всякий мало-мальски проницательный наблюдатель мог догадаться, довольно успешно склонял вдову перестать быть вдовою и даровать ему право усесться в буфетной на весь остаток его земного бытия.