Мэй Филдинг уже прибыла вместе с матушкой, вечно недовольной старой дамой с брюзгливым лицом, которая, по праву матроны, чудесным образом сохранившей талию, как столбик от кровати, считалась личностью возвышенной и совершенной. Дополнительного шарма ей придавали рассуждения о возможных — прошлых или будущих — переменах к лучшему, если… и дальше следовало подробное перечисление того, что сбылось и не сбылось. Словом, миссис Филдинг являлась особой изысканной — и при этом жеманной, снисходительной и высокомерной. Груббс и Тэклтон также был здесь, стараясь всем угодить, и казался очевидно так же уместен, как юный лосось на вершине Великой пирамиды.

— Мэй! Дорогая моя подруга! — воскликнула Кроха, бросаясь к ней. — Какое счастье тебя видеть!

Дорогая подруга так же искренне обрадовалась, как и жена возчика; наблюдать, как они обнимаются — надеюсь, вы мне поверите, — было чрезвычайно приятно. Что ни говори, вкус у Тэклтона присутствовал. Мэй была прехорошенькая.

Знаете, как случается: если вы привыкли к одному милому лицу, то, стоит увидеть другое милое лицо, первое начинает казаться заурядным и блеклым и едва ли достойным ваших прежних восторгов. Здесь ничего подобного не произошло: сравнивая подруг, всякий видел, что лицо Крохи только подчеркивает красоту лица Мэй, а лицо Мэй только подчеркивает красоту Крохи так явно и естественно, что, как почти совсем выразился Джон Пирибингл, войдя в комнату, им следовало родиться сестрами, — а больше ничего улучшить и невозможно.

Тэклтон принес баранью ногу и, что совсем невероятно, фруктовую сдобу — впрочем, мы позволяем себе некоторое расточительство, когда находимся рядом с невестами, ведь женятся-то не каждый день. А ведь был еще паштетный пирог и «прочее», как говорила миссис Пирибингл: оно включало главным образом орехи, и апельсины, и пирожные, и премиленький кусок оленины. Когда угощение, дополненное вкладом Калеба — огромной деревянной миской с исходящим паром картофелем (с него давным-давно взяли клятвенное обещание не выставлять на стол любые другие яства), расставили на столе, Тэклтон подвел к почетному месту свою будущую тещу. Для пущей торжественности эта носительница прежнего великолепия украсила себя чепцом, предназначенным внушать потрясение и благоговейный трепет. Она также надела перчатки. Впрочем, ни слова больше. Будь галантен — или умри!

Калеб сел рядом с дочерью; Кроха рядом со своей старой школьной подругой; добрый возчик устроился с краю. Мисс Слоубой усадили на стульчик, подальше от всего твердого — ради пущей сохранности и целостности младенческой головы.