— Ох, Кроха, какая ты сегодня неуклюжая! — заметил Джон. — Лучше бы я сам набил!
С этими беззлобными словами он вышел, и некоторое время до оставшихся доносился собачий лай, топот копыт, скрип колес — привычная музыка дороги. Между тем Калеб так и стоял неподвижно, не отводя взгляда от дочери, с прежним выражением на лице.
Наконец он мягко позвал:
— Берта! Что с тобой? Ты сегодня сама на себя не похожа, прямо с утра. Грустишь и киснешь. Что случилось, расскажи мне!
Слепая залилась слезами.
— Ох, отец, отец! О, тяжкая моя судьба!
Калеб потер глаза.
— Вспомни, какой жизнерадостной и счастливой ты всегда была, Берта! Сколько людей тебя любят!
— Это терзает мне сердце, дорогой отец! Вы все так ко мне добры!
Калеб слушал ее в смятении.
— Не видеть… не видеть света божьего, — с запинкой произнес он, — это огромное несчастье, Берта, бедное мое дитя, однако…
— Я никогда не испытывала его! Никогда не была несчастна, никогда! Да, временами я жалела, что не могу увидеть тебя или
Калеб спросил:
— А сейчас те дурные мысли снова возникли?
— Увы, отец, нет! Мой добрый, мой благородный отец, прости мне эту неблагодарность! Другая печаль гнетет меня сейчас!
Калеб молчал, только глаза его наполнились влагой: Берта говорила искренне и трогательно, — а он все равно не понимал.
— Приведи ее сюда, — сказала Берта. — Я не могу больше удерживать это в себе. Приведи ее, отец! — Она ощутила его замешательство и повторила: — Мэй. Приведи Мэй!
Мэй услышала свое имя и подошла сама, тихо тронув слепую за руку. Та немедленно развернулась и схватила ее обеими руками.
— Посмотри на меня, милая, добрая! На мое лицо! Прочитай своими прекрасными глазами, написана ли на нем правда!