Калеб выдавил:

— Берта, милая! Я должен тебе кое-что сказать, пока мы здесь втроем. Пожалуйста, выслушай! Я должен признаться тебе, родная.

— Признаться, отец?

На Калеба было жалко смотреть.

— Я заблудился во лжи и потерял себя. Я заблудился во лжи, потому что хотел тебе добра. А принес горе.

Дочь ошеломленно повернулась к нему.

— Горе!

— Он слишком строго себя судит, Берта, — произнесла Кроха. — Ты тоже сейчас так скажешь. Ты будешь первой, кто скажет ему об этом.

Берта недоверчиво улыбнулась.

— Горе!

— Не желая того, дитя. И все-таки принес; хотя никогда об этом не подозревал, до вчерашнего дня. Моя милая слепая дочь, выслушай меня и прости! Мира, в котором ты, мое сердце, живешь, не существует! Это я его вымыслил. Глаза, которым ты доверяла, тебя подвели.

Она по-прежнему смотрела в сторону отца в величайшем ошеломлении, а потом отпрянула и прижалась к подруге.

— Бедная моя, тебе суждена была тернистая стезя, — прошептал Калеб. — И я так хотел ее сгладить! Я изменял вещи и характеры, выдумывал то, чего никогда не было, — просто чтобы ты была счастливее. Я лгал тебе, я обманывал — да простит меня господь! — я окружил твою жизнь выдумками.

— Но ведь живые люди, они не выдумка! — торопливо проговорила Берта, страшно побледнев и все еще отступая. — Ты не в силах их изменить!

— Я их изменил, Берта. Есть один знакомый тебе человек, моя голубка…

— Знакомый мне? О чем ты толкуешь? — спросила она с выражением горького упрека. — С чем и с кем я могу быть знакома? Несчастная слепая, я бреду по жизни, не ведая пути.

В глубокой муке она простерла руки, словно нащупывая путь, а потом закрыла ими лицо, в отчаянии и печали.

— Сегодняшнее венчание, — сказал Калеб. — Сегодня женится скверный, гадкий, отвратительный человек. Жестокий хозяин, мой и твой. Уродливый и внешне, и внутренне. Холодный и бесчувственный, и таким он был всегда. Вот он каков, а не то, что я рисовал для тебя, дитя. Во всем.

Кажется, несчастная слепая испытывала сейчас почти непереносимую муку.