— С чего ты взял?

— С чего взял? А разве не ты растаяла, когда он рисовал райские картины, как надо бы мне ходить в обнимку со столыпинским социал-демократом Благовым? И ты решилась сказать при нем: «Я тебе говорила!» Это же нож мне в спину.

— Но я не намеренно, у меня вырвалось, Павел.

— Это-то и чудовищно, что у тебя «вырвалось» слово, выгодное противнику.

— Я тебя не понимаю, Павел.

— А я тебя не понимаю. «Вырваться» может обыкновенно только то, что лежит на душе. Не «вырвется» же у меня никогда ничего в пользу ликвидаторов. Это очень горькое для меня открытие, Клавдия, что у тебя такое сорвалось с языка. Где же твоя цельность? Помнишь, ты о цельности говорила в ту ночь у балконных дверей, когда дождь шел…

Клавдия дала мне высказаться не перебивая. Хоть и рассерженный, я заметил это и порадовался ее умению владеть собой. Все-таки она необыкновенная девушка. И сколько в ней прелести! Но как же мне сладить со своим возмущением? Да и нужно ли мне его сдерживать?

— Павел, послушай, только не горячись. Пойдем сейчас к Тимофею, пошлем за Ветераном, посоветуемся, все вместе обсудим… Право, так будет лучше, умнее. У них большой опыт, наконец ты обязан рассказать им о разговоре с Викентием.

Она права. Я перед тем сам готов был позвать ее к Тимофею. Но вдруг мне показалось, что лучше будет сделать это без нее. И сейчас же я ужаснулся: до чего же это дошло, что я могу Клавдию в самом важном для меня деле счесть помехой…

— Ну, хорошо, Павел, ты раздражен за мои слова у Викентия… ну, объяснимся, поговорим.

Но меня уже несла какая-то сила. И я ответил:

— А о чем нам говорить? Все сказано. И нам не зачеркнуть того, что было.

— Что же, тогда прощай, Павел.

— А куда же ты пойдешь?

— А тебя это может еще интересовать?

— У тебя же нет ночевки. А домой, пожалуйста, не ходи.

— Прощай, Павел…

— Нет. Я прошу. Дай мне слово, что домой не пойдешь.

— Я пойду к Соне. Все-таки она, наверное, осталась мне другом.

В этих словах мне показалась просьба: «Пойдем к Соне вместе, она нас рассудит, помирит». И у меня самого была надежда, что как-то все изменится и туча пройдет.