Под конец разговора мы коснулись решения нашей тройки о суде над махаевцем.

— Не тот состав суда, — сказал Викентий, — я предлагаю еще ввести Благова и Связкина. Мы ничего не теряем на этом. Но так будет дипломатичнее. Мы их на этом испытаем и, может быть, поймаем: войдя в состав суда, намеченного нелегальной организацией, они тем самым косвенно признают существование нелегальной партии.

— Уж слишком тонко, слишком дипломатично, товарищ Викентий. По-моему, это напрасная игра. Но уступлю, попробуем. По крайней мере вы получите предметный урок — увидите, как Благов на вашу бесполезную хитрость ответит вам какой-нибудь мышиной возней.

Клавдия была довольна, что напряжение немного разрядилось. Меня же ее удовлетворенный вид резанул как оскорбление.

Викентий был очень мягок и ласков со мною, обнял, дружески потрепал меня по плечу:

— Да, да, Павел, действительно вы растете, крепнете, и даже коготки у вас оттачиваются. Очень, очень рад, это хорошо, хорошо.

Меня эта ласковость взбесила. Что он хочет ею показать? То, что деловые расхождения не должны портить личных отношений? На мой взгляд, это возможно разве при равнодушии к делу.

На улице Клавдия с нежностью взяла меня под руку, очень крепко прильнула и улыбнулась. Я напряженным усилием сдержался, чтоб не вырвать руку. Как же она не чувствует моего состояния? Слепая! Во мне все негодует, я расстроен, я досадую, кулаки сжимаются, а она не видит или видит только мишуру?.. Неужели она считает, что мы не той дорогой шли? Не она ли в ту ночь после профсоюзного совещания сказала мне, что все обдумала, все пересмотрела и согласилась со мной?..

Она взглянула мне в глаза и сейчас же отпрянула, вытащив руку из-под моей руки.

— Что с тобой, Павел? Ты так враждебно на меня смотришь! Это же ужас! Боже мой, да это же ненависть у тебя в глазах! И все только потому, что я а чем-то посмела не согласиться с тобой? Нет, мне страшно… Да это просто оскорбительно…

Казалось, она вот-вот заплачет. Мне стало до горечи жаль ее. Сказать бы ей что-нибудь хорошее. И тут же представился Викентий со своей пустопорожней ласковостью. Неужели я уподоблюсь ему?

— Я не понимаю, — сказала Клавдия, видимо преодолев первую боль обиды, — почему ты так расстроен? Ничто ведь не потеряно. Викентий в конце концов расстался так дружелюбно с тобой…

— Так ты думаешь, что я за его деланную улыбку должен идти на уступки? То, что я видел сейчас от него при прощанье, называется недружелюбие, а слюнявое заглаживание законных, естественных последствий честной, открытой стычки в серьезной борьбе, — я, мол, тебя поцелую, а ты забудь, что я тебе палки в колеса насовал. И разгладим все, что было, ровненько, и ни одной складочки… Не дружелюбие это, а кислятина, мерзость, пошлость примиренца, специалиста по примиренчеству. А ты этим восторгаешься…