Ничего более не сказав, я пошел рядом с Клавдией. Молчание наше было принужденное, и мы все время его ощущали.

Отпирая нам дверь, Степанида вскрикнула:

— Вот радость-то! Вот неожиданность-то! Сонечка! Наши пришли, Клавдинька с Павлом.

У Клавдии хватило выдержки на то, чтоб пошутить и рассмеяться. Смех у нее чистый и звонкий. Его легко можно было принять за счастливый.

Соня появилась в дверях нам навстречу. Степанида показала ей на нас:

— Вот они, милые наши, неразлучные голуби…

Что случилось с Соней? Она внезапно закрылась платком, повернулась и бросилась из передней в комнатку рядом.

Клавдия побежала к Соне. Степанида тут же заговорила, как только мы остались одни:

— Плачет… С ней это бывает, я уже успела заметить: то ничего, веселая, а то вдруг от одного слова будто что вспомнит — и в слезы. И ведь, скажите, во всем такая крепкая, такая выносливая…

Степанида подсела ко мне близко и заговорщицки зашептала:

— Сдается мне, что начинаю я кое-что понимать… У нас с ней, знать, общая судьба. Одинокие мы с ней. Перед вашим приходом сидели мы с ней, говорили, о Клавдиньке говорили и, разумеется уж, о вас говорили… Я и скажи: «Пошли им бог хорошую любовь». Она на меня так странно, так грустно посмотрела, перевела разговор на другое. И вдруг вы входите… и вдруг зазвенел счастливый Клавдинькин смех!.. Ах, Павел Иванович, мне ли судить Сонечку?.. Бывает, что заползет тебе в душу горечь к человеку хорошему и безвинному, и подумаешь: за какую провинность я могу человека того попрекнуть?.. И вины-то у этого человека передо мной только то, что она счастливая, а я — нет. Ах, Павлуша, не всякому и не всегда легко смотреть на счастливых. И не от зависти. А просто случается человеку вдруг горько себя пожалеть: чем уж я-то плох, что мне и крошки не упало, а другим дано пиршествовать…

А я слушал, и меня волновало, что нас считают с Клавдией счастливыми. Я думал: нет, невозможно мне с нею помириться. То, чего я хочу всей душою, она, может быть, считает вредным, ошибочным, а чего ей хотелось бы достигнуть, то я считаю нашей бедой и поражением. Какая же дружба, когда и помечтать вместе нельзя…

Клавдия и Соня наконец вышли. У Сони был вид неуспокоенный. Видно, они не утешали друг друга, а скорее спорили.

А я тут же заговорил о том, что было у Викентия. Соня стала на мою сторону. Мы перебрали все, что было сделано нами в районе до сих пор. Все было взвешено и придирчиво проверено наново. Клавдия считала, что работали мы в целом правильно, но все-таки было и «ненужное обострение».

— Мне очень тяжело, Павел, — сказала Клавдия, — но не могу же я вернуть то, что у меня однажды сорвалось с языка. Ты прав, это делается не по произволу… Было бы гораздо лучше, если бы я лицемерно согласилась с тобой?.. Примиренчество мне противно. Но я тебе и раньше говорила, что наше поведение могло бы быть более гибким.