Спор затягивался, бесполезность его становилась все очевиднее. Я поспешно ушел, сухо простившись не только с Клавдией, но и с Соней. Не знаю почему — у меня была досада и на нее. Может быть, от того самого и была на нее досада, что она, а не Клавдия, была согласна со мною.

Я отправился к Тимофею. Вызвали Ветерана. С волнением я рассказал о встрече с Викентием.

И Тимофей и Ветеран одинаково отнеслись к моему рассказу, — оба остались совершенно спокойны. Тимофей даже пожурил меня дружески:

— Чуть побольше бы тебе выдержки иметь, Павлуха.

— Викентий — это еще не закон, — сказал Ветеран. — Почитаем резолюции ЦК, и обязательно надо увидеть, какова позиция товарища Ленина. А пока будем продолжать работать на позиции общепартийной декабрьской конференции восьмого года. Их, слава тебе господи, никто пока не отменил. А там сказано ясно, что борьба идет за старые наши революционные цели, за укрепление нашей партии, как она сложилась в революционную эпоху. Да и свой разум у нас не волк съел. Чего уж так горячиться нам из-за Викентия! Мое мнение: подождем, присмотримся. А в пятерку Викентия и Михаила примем. В случае чего найдем ума и одернуть их.

На переговоры с Благовым и со Слезкиным о суде над махаевцем товарищи согласились, хотя, так же как и я, не верили в удачу, но и не усмотрели большого вреда, кроме напрасной потери времени. А сразу же открывать войну с Викентием из-за не столь важного вопроса ни Тимофей, ни Ветеран не считали умелой тактикой.

Тимофей рассказал, что сегодня к нему зашел из Пресненского района Климов, тот самый друг рабочего Шумкина, у которого я был и который мне сообщил о поездке Шумкина с тридцатью двумя рублями за границу для встречи с Лениным. Климов принес Тимофею новость: пресненцы и бутырцы, получив от исполнительной комиссии Московского комитета наши данные о махаевце, напали случайно на его след и установили, что он поселился где-то вблизи Покровского-Стрешнева. Об этом дали уже знать Василию.

Самообладание и уверенность снова вернулись ко мне.

Викентий перестал казаться мне зловещей тучей, закрывшей весь горизонт. И как только вернулось ко мне самообладание, фигура Викентия сразу же обрела границы и свою относительность. Я уже начал различать, в чем у него сила и в чем слабость. Он изощрен в полемике. Опыт у него за плечами долголетний. Но его наблюдения складывались и шлифовались в замкнутой интеллигентской среде. Он хорошо владеет отвлеченной логикой, но недостаточно чуток, недостаточно мужествен и отважен, чтобы уловить, открыто принять и тут же осилить всегда новые и почти всегда неожиданные доводы жизни. С другой стороны, такие, как он, всегда рискуют оказаться в беспомощном подчинении у факта. Житейский поток несет их, как щепку, у них едва ли найдется бесстрашие плыть против течения к цели, которая еще скрыта в дымке будущего.