— Почему же? Врагов надо знать.

— Это так. Но Лефортовский-то нам разве враг?.. Потрясающе, как легко вы объявляете всех врагами! Наверное, прочитали Ленина против эмпириокритицизма и начали рубить направо и налево… Мы тут с вами, Павел, подошли к очень интересному вопросу. Послушайте, я старше вас и вошел в движение раньше. Конечно, ожесточенная фракционная борьба на всем протяжении становления партии была исторической необходимостью. Не только содержание борьбы, но и ее формы, ее особенная резкость — все это может быть объяснено и уже объяснено и совершенно правильно объяснено у Ленина ходом классовой борьбы в России и в остальной Европе. Но не находите ли вы, что у нас воспиталось известное преувеличение этой, как бы сказать, идейной непримиримости? Видите ли, я рос в семье догматической, не русской семье, в которой царствовала острая религиозная нетерпимость. И из протеста против кастовой замкнутости я стремился быть мягким, терпимым, во мне укреплялся, может быть, несколько расплывчатый просветительный гуманизм. Я привык искать сглаживания острых углов и противоречий… Положение семьи благоприятствовало этому — материальное благополучие смягчало чувство неравноправности, обеспеченность принималась за независимость. Отчужденности старших мы, младшее поколение, противопоставляли стремление к сближению с окружающим миром, мы тянулись к русской классической литературе, нас манила русская широта, русская мягкость, терпимость…

— А к чему ваша исповедь, товарищ Викентий? От нас с вами дела ждут, а не тонкостей личной дружбы. А если это у вас попытка социально-психологического обоснования примиренчества, то она похожа скорее на апологетику.

— Вот видите, Павел, вот это-то я и называю преувеличенной нетерпимостью. Я с вами по душам, а вы отрезаете с базаровской грубостью. Очевидно, я был откровенен с вами напрасно. Вы, очевидно, кичитесь вашей непримиримостью. Однако гордиться нечем. По-моему, чем разностороннее и глубже ум, тем труднее ему быть непримиримым, потому что он видит перед собою сразу множество противоположных дорог.

— Именно такая от глубокого ума разносторонность, наверное, и была у Буриданова осла, — так и не мог, бедняга, выбрать одну из двух охапок сена и с голоду издох…

— Вы, Павел, невыносимо все упрощаете. Может быть, вы нарочно меня злите? Ну ладно, как говорится, бог с вами. Вернемся к Лефортовскому. У меня была идея: если только он согласится, — а он, кажется, не прочь, — провести его в будущий состав Московского комитета. У меня и для вас есть чудное предложение — войти в лекторскую группу при Московском комитете, и отчего бы вам не специализироваться на ведении кружков высшего типа, дабы подготовлять новых пропагандистов и агитаторов? Это вам дало бы огромный толчок для расширения собственных знаний. А Лефортовскому больше идет роль организатора, он сильнее вас в этом. Ему бы мы и передали вместо вас руководство Замоскворецким районом…