Первая приятная неожиданность была, когда пришел Климов с Пресни. Но он принес новости печальные: Шумкин при переходе границы из Австрии был арестован, на днях привезен в Москву и заключен в одиночный корпус Бутырок. Опять, значит, ускользнула возможность получить почти из первых рук осведомление о постановлениях пленума.

На предприятиях всюду подходило к концу избрание выборщиков, которым предстояло выдвинуть всемосковскую делегацию на легальное совещание по рабочему быту. У нас в районе дело это велось с большим напряжением и настойчивостью.

Всей душой отдались этому Тимофей, Бескозыречный, Никанор Никанорович, Степа, Солнцев, Ваня от Жиро, Соня, три кондитера, а также Жарков, тесно блокировавшийся с нами.

В эти дни мне пришлось делать доклад партийцам с завода Доброва — Набгольц о наших внутренних районных делах. Я рассказал, как Викентий отказался подчиниться постановлению пятерки и как Михаил фактически поддерживал его.

Доклад происходил в комнате Михаила. Он держался уверенно и несколько свысока, ничуть не сомневаясь в своей победе. Но дело повернулось для него плачевно. Ему выразили недоверие и лишили права представлять партийную организацию завода в сношениях с руководством района. При этом его очень удручило одно незначащее обстоятельство. Перед концом собрания он приступил к приготовлению чая. Но пока самовар закипал, хозяина комнаты успели забаллотировать. Самовар водрузили на стол, когда был уже подведен итог голосования. И никто из гостей не пожелал остаться на чашку чая. Самовар шумел напрасно. Прощались с Михаилом бегло и наспех — лишь бы скорее уйти.

— Мне нужно с тобой поговорить, Павел, — сказал Михаил на пороге.

— Заходи на явку.

— А не на явку? К тебе лично, например, можно? — выговорил он просяще, убитым голосом.

— Нет, — отказал я, — это неконспиративно.

В это время я уже съехал с квартиры и, в ожидании нового жилья, пробавлялся ночевками.

На другой день у добровцев на заводе голосовали выборщиков. Кто-то назвал Михаила. Солнцев, разбирая кандидатуры от имени партийной организации, не сказал о нем ни плохого, ни хорошего, обошел молчанием. Но так как на заводе уже знали, что партийная организация лишила Михаила доверия, то его забаллотировали.

— За что же так казните, так безжалостно преследуете? — плакался Михаил, заявившись на явку в «Вятское». — У добровцев имя мое гремело, слова одного моего достаточно было, чтобы за мною шли. Вы же сами когда-то звали меня в работу и возвеличили, — зачем же так меня теперь чернить?

— Кто же тебя чернил? Кандидатуру твою мы не отводили. Пойми, Михаил, — не за твоим словом рабочие шли, а за словом партии. А как только сказал ты чужие слова, так и кончилась твоя слава.