Он ушел обиженный и печальный, но без раздражения на нас. У меня явилась надежда, что, может быть, мы еще вернем Михаила на верную дорогу.

Соне удалось наконец разыскать следы Викентия.

Он согласился войти в комиссию по делу махаевца. Комиссия собралась под его председательством, она выпустила листок с точным изложением фактов и политической оценкой всего происшедшего. Попутно комиссия заклеймила, как злостную и преднамеренную клевету, слухи, порочащие Прохора. Викентий воспротивился добавлению: «распускавшиеся с целью дискредитировать революционное подполье».

— Это уж означало бы, товарищи, — сказал он, — сводить фракционные счеты с меньшевиками.

— И вьешься же ты ужом, Викентий, — ответил ему на это Тимофей.

Сейчас же после заседания я отправился с Прохором передать эту радостную новость его матери. Меня старуха расцеловала, а сыну строго погрозила:

— Помни, Прохор, и не забывай — никогда не надо падать духом. Говорила мать не зря тебе: «Не унывай, надейся…»

Прохор снова вошел в нашу работу полноправным участником. Он бросился в дело с неудержимой страстью. Его тянуло выступать там, где много слушателей. Я был с ним на трех собраниях. Он говорил с небывалой для него и, очевидно, вновь найденной, заразительной душевностью. Все, о чем он говорил, окрашивалось только что пережитыми им тяжелыми испытаниями. Но его убежденность, его вера в победу захватывали и увлекали слушателей.

В наших делах с рабочими красильной фабрики произошел неожиданно крутой поворот. Все связи и сообщения вдруг прервались. Подготовка стачки попала под угрозу.

Однажды, придя к воротам спален основных цехов, я не смог туда проникнуть: ворота оказались на запоре, у железных калиток дежурили городовые.

Я повидался со Степой. Оказалось, что спальни чернорабочих тоже были взяты под усиленную полицейскую охрану.

В течение двух-трех дней мы со Степаном делали попытки как-нибудь проникнуть к чернорабочим или красильщикам. Но не только в обоих корпусах спален, удаленных друг от друга на несколько кварталов, но и на самой красильной фабрике стояли охранные наряды в полицейской форме и в штатском.

Очевидно, администрация что-то узнала о брожении среди рабочих.

Насколько позволяла конспирация, мы со Степой ежедневно в часы смены бродили порознь в окрестностях спален, в надежде на какую-нибудь случайную встречу со знакомыми красильщиками или чернорабочими.

Наконец в субботний вечер случай представился. Я встретил красильщика Романа Кузовлева возле чайной. Он обрадовался:

— Очень кстати, товарищ Павел. Народ пустое болтает: вот, мол, сунулись к нам с агитацией, а как до дела — так в кусты, никого не видать. А что же, отвечаю, делать-то? Тут и мышонок к нам теперь не проскочит, не говоря уже о человеке.