Не такую жизнь представлял я себе, сидя в удобном кресле «Боинга-777», несущегося над Атлантикой. В те часы я мог – как тогда подумалось – поставить пузырек посередине плотницкого уровня. Теперь и пузырька-то не было – кругом одна Европа. Для читающего газеты американца она не представляла собой особого интереса. Европа потеряла свое главенствующее положение. Нужно быть отсталой личностью (или вульгарной бабенкой, этакой Ренатой, если говорить напрямик), чтобы ехать сюда и осматривать культурные ценности. Ничегошеньки тут нет, разве что всякое тряпье, рекламируемое журналами женской моды. Должен, однако, признаться, что сам я приехал сюда на этот раз, исполненный высокими идеалами, точнее – остатками таких идеалов. Когда-то вдохновленные свыше люди делали здесь великие дела. В Европе сохранились реликты святости и истинного искусства. Ни на пересечении Двадцать шестой и Калифорнийской улиц, ни в клубе «Плейбой» не найдешь святого Игнатия, святой Терезы, Иоанна Крестителя, Эль Греко, Эскориала. Но вот в Сеговии нет маленькой дружной семьи Ситрин, где папа старается отделить сознание от биологической основы, а ненасытная и аппетитная мама торгует антиквариатом. Нет, потому что Рената надавала мне тумаков и тем унизила мое мужское достоинство. Траур, что я носил, отчасти помогал мне вернуть самоуважение, внушал испанцам сочувствие ко мне и заставлял проявлять обходительность. Скорбящий вдовец и бледненький сирота-иностранец трогали продавщиц в магазинах. В пансионе наибольший интерес к нам проявила секретарь датского посольства, особа живая и нервическая. Лицо у нее тоже было бледное, хотя совсем по другой причине. Когда она красила губы, рот у нее горел огнем. Она проделывала это энергичными движениями каждый раз после еды. Похоже, намерения у нее были добрые.

Однажды в воскресенье она пригласила меня пройтись. На ней была шляпка, похожая на колпак или опрокинутое ведро. Настроение у меня, мягко говоря, было не из лучших. Шла она медленно – у нее болели тазобедренные суставы. Посреди праздной воскресной толпы она вдруг завела печальный разговор.

– Ваша жена была красивая?

– О да, очень.

– Все вы, американцы, такие, упиваетесь горем, вместо того чтобы преодолеть его. Когда она погибла?

– Вот уже шесть недель.

– В прошлый раз вы сказали – три.

– Сами видите, я потерял чувство времени.

– Пора подводить черту – так, кажется, у вас говорят? Потери списывают. Надо снова начинать нормальную жизнь. У меня есть неплохой коньяк. Заходите выпить, когда мальчик уснет. Вы с ним на одной кровати спите – не так ли?