По-моему, неподготовленные мертвецы то и дело допускают грубые промахи и страдают от своего невежества. Когда душа, страстно привязанная к телу, отлетает от своего земного вместилища, она испытывает боль, похожую на то, что чувствует инвалид в ампутированной ноге. Недавно умершие видят все, что происходило с ними на протяжении всей их никчемной жизни, и корчатся от страданий. Мертвые дети не хотят уходить из жизни, они тянутся к тем, кого любили, и горько плачут. Для таких детей нужно придумать особый обряд прощания и погребения. Умершие в зрелом возрасте лучше подготовлены к смерти, они встречают ее с пониманием, иные даже с мудростью. Мертвые живут в подсознании каждой живой души, и некоторые наши высочайшие устремления, вероятно, вдохновляются ими.

Ветхий Завет запрещает нам иметь дело с мертвыми, поскольку сразу после смерти душа попадает в сферу страстей, где играет кровь и взбудоражены нервы. Общение с мертвыми на этой, первой, стадии может вызвать низменные желания. Едва начав думать, например, о Демми Вонгель, я вновь переживал ее неистовство, когда она достигала оргазма. Кульминационные моменты у нее шли один за другим, Демми била дрожь, лицо становилось багровым. Обнаженная, прекрасная, она отдавалась, словно совершая противозаконное деяние, а я чувствовал себя соучастником преступления. По ассоциации чередой нахлынули воспоминания о других. Ренате неистовство было несвойственно; напротив, она снисходительно улыбалась, будто королева или куртизанка. Мисс Дорис Шельдт была совсем молоденькой, этаким белокурым ребенком, хотя ее профиль говорил, что в ней живет Савонарола и со временем она станет властной женщиной. Самое очаровательное в ней – счастливый заливистый смех, когда она кончала. Самое неприятное – ее боязнь забеременеть. Когда я по ночам сжимал Дорис в объятиях, она опасалась, как бы заблудившийся сперматозоид не погубил ее жизнь.

Когда задумываешься над такими вещами, неизбежно приходишь к выводу, что каждый человек – это особая, неповторимая личность со своими странностями, привычками и прихотями. Вот почему я предвкушал знакомство с душами мертвых. Их души не могут не быть более стойкими, чем у живых.

Поскольку я еще не посвящен в тайны бытия и небытия, а только готовлюсь к посвящению, то не надеюсь на скорую встречу с моими мертвыми. Но я буду стараться, ибо их печальный жизненный опыт способствует быстрейшему духовному развитию. Мне только надо войти в такое состояние, которое соответствует будущим встречам – прежде всего с родителями, с Демми Вонгель и фон Гумбольдтом Флейшером. Книги учат, что снестись с умершим – дело трудное, требует дисциплины и бдительности: нельзя давать волю грязным помыслам, которые могут взыграть в процессе этого занятия. Только совершенная чистота намерений способна обуздать губительные порывы. Насколько я знаю, намерения у меня самые чистые. Души мертвых взыскуют забвения от мук чистилища и приобщения к свету истины. Смерть – это жестокий террорист, похищающий тех, кого мы любим. У нас, цивилизованных людей, хватает мужества и сил давать отпор терроризму. Следовательно, мне нужно идти вперед, исследовать, искать и не сдаваться. Настоящие вопросы мертвым должны быть проникнуты истинным чувством. Сами по себе абстракции не передаются. Лучшее время о чем-либо спрашивать мертвых – последняя сознательная минута перед тем, как заснуть. Мертвые же приходят к нам с ответом в ту минуту, когда мы просыпаемся. По временному отсчету души эти моменты следуют непосредственно один за другим. А восемь часов в постели, пролегающие между ними, – явление сугубо биологическое. Одна оккультная особенность, к которой я никак не могу привыкнуть, состоит в том, что вопросы, которые мы задаем мертвым, инсценированы ими. Когда мертвый отвечает – это говорит твоя собственная душа. Трудно понять эту взаимную заменяемость. Не счесть часов, которые я провел, размышляя над этим фактом.