Время от времени мир напоминал о себе весточками из разных частей земного шара. Больше всего мне хотелось получить письмо от Ренаты – о том, что она сожалеет о случившемся и в ужасе от своего поступка, что ей опротивел Флонзейли с его похоронными привычками. Я великодушно представлял себе тот час и ту минуту, когда она вернется и я все ей прощу. Так я думал, находясь в хорошем настроении. В настроении похуже я давал изменнице еще месяц с ее гробовщиком-миллионщиком. В часы депрессии я со злостью размышлял о том, что фригидность и деньги хорошо сочетаются друг с другом. Так повелось с античных времен. Добавьте смерть, самое прочное цементирующее средство на свете, и вы получите нечто долговечное. Я полагал, что к этому времени Рената и Флонзейли уже уехали из Марракеша и находятся в Индийском океане. Рената всегда говорила, что хочет провести зиму на Сейшельских островах. Втайне я всегда надеялся, что помогу Ренате избавиться от ее недостатков. Гумбольдт тоже хотел сделать что-нибудь хорошее для молодых женщин, но они почему-то не клевали на наживку. Помню, как он отозвался о Джинни, подруге Демми: «Мед из ледника… Холодные сласти на хлеб не намажешь». Нет, Рената мне не писала и не беспокоилась за Роджера, пока он со мной. В «Ритце» мне передавали красочные открытки, адресованные Роджеру Коффритцу. Мои догадки были верны. Парочка недолго задержалась в Марокко. На открытках Ренаты были наклеены эфиопские и танзанийские марки. Несколько открыток прислал Роджеру его отец. Он был на горнолыжных курортах и знал, где его сын.

Из Белграда пришло письмо от Кэтлин. Она писала, что была рада получить от меня весточку и что у нее все хорошо. Она с удовольствием вспоминает нашу встречу в Нью-Йорке. По пути в Альмерию надеется заскочить в Мадрид: ей есть что рассказать мне, есть приятные новости. Чека, однако, в письме не было. Кэтлин, очевидно, не подозревала, что деньги мне нужны позарез. Я так долго процветал, что эта дикая мысль никому и в голову не придет. В середине февраля я получил письмо от Джорджа Суибла, который прекрасно знал состояние моих финансов, но и он ни словом не обмолвился о деньгах. Оно и понятно: на конверте стоял почтовый штемпель Найроби. До него не дошли мои призывы помочь и вопросы насчет судьбы персидских ковров. Суибл уже месяц рыскал по кенийскому бушу в поисках берилловых копей – или хотя бы жалкой жилки. Заманчивее думать о копях. Найди Джордж такие залежи, я, как полноправный партнер, навсегда избавился бы от головных болей из-за денег. Если, конечно, судья Урбанович не изыщет очередной способ отобрать их у меня. Не знаю, почему он захотел стать моим злейшим врагом.