«Наш друг из Музея Филда не смог поехать со мной, – писал Джордж. – Бена не отпускают работа и дом. Однажды в воскресенье он пригласил меня на обед, и я убедился, какая у него замороченная жизнь. Жена у него – толстуха, и вроде бы добродушная. Семейство дополняют неплохой двенадцатилетний сынишка, типичная теща, бульдог и попугай. Бен говорит, что теща живет на одних миндальных коржиках и какао. Ест она, надо думать, по ночам, потому как за пятнадцать лет он ни разу не видел, чтобы она положила кусок в рот. Да, подумал я, ему есть на что жаловаться. Сын его увлекается всем, что связано с Гражданской войной. Вместе с папкой, попкой и бульдогом он образует что-то вроде клуба. Профессия у Бена хорошая – знай присматривай за ископаемыми. Каждое лето они с сыном снаряжают фургон и привозят домой кучу камней. Не пойму, на что ему жаловаться. По старой дружбе я взял его в наше дело и надеялся, что он поедет со мной в Восточную Африку.

По правде говоря, мне было не в жилу пускаться одному в такое длительное путешествие. Но тут как раз Наоми Лутц приглашает меня на обед, говорит, что познакомит со своим сыном, тем самым, который написал в газету Южного округа несколько статеечек о том, как он бросил колоться и курить «травку». Когда я прочитал их, у меня появился интерес к этому парню. Наоми говорит, почему бы тебе не взять его с собой? Вот я и подумал, что он составит неплохую компанию».

Прервусь на пару минут, чтобы сказать следующее. Джордж Суибл считает, что у него талант к общению с молодежью. На него-то она не смотрит как на забавного старикана. Он гордится, что способен понимать молодых, у него множество знакомых не только среди них. Джордж на дружеской ноге с несколькими черными, цыганами и каменщиками. Он моментально находит общий язык с арабами в пустыне и с вождями племен в самых глухих уголках земли, куда заносит его судьба. Джорджа приглашают в хижины, юрты, шатры, шалаши. Как Уитмен якшался с ломовыми извозчиками, устричными пиратами и уличным хулиганьем, как Хемингуэй водил дружбу с итальянскими пехотинцами и испанскими тореадорами, так и Джордж сходился со всяким, кого бы ни встретил в Юго-Восточной Азии, Сахаре или Латинской Америке. Он совершал длительные путешествия так часто, как позволяли дела. Был братом туземцам и сватом аборигенам.

Читаю его письмо дальше. «Вообще-то Наоми хотела бы пристроить парня к тебе. Помнишь, мы договорились встретиться в Риме, но до самой последней минуты ты ничего не сообщил Шатмару. А в Найроби меня уже ждал мой знакомец. Наоми умоляла, чтобы я взял Луи с собой. Парню нужно мужское плечо, хотя у того уже борода выросла, а ее хахаль, с которым она тянет пиво и ходит на хоккейные матчи, не из тех, на кого можно положиться. Мало того, он усугубляет проблему сына. «Ну что ж, рискну», – подумал я. К тому же мне хотелось получше узнать, что творится на наркофронте. Да и у парня, видать, есть характер, он сам, без посторонней помощи, сумел переломить себя и, как нынче говорят, освободился от наркотической зависимости. Наоми накрыла стол, еды и выпивки было вдоволь, я размяк и говорю этому бородатому Луи: «Ладно, парень, жди меня в аэропорту О’Хэйр, рейс такой-то на «Международных авиалиниях», в четверг, в половине шестого». Наоми бросилась меня обнимать, даже уронила слезу благодарности. Хорошая она баба, своя в доску. Лет тридцать назад тебе следовало бы жениться на ней. Я пообещал, что на обратном пути заброшу ее парня к тебе. Приезжаю я в четверг в аэропорт, у паспортного контроля стоит этот долговязый малый бородач в кедах и без пиджака. «Где твой пиджак?» – спрашиваю. «Зачем мне в Африке пиджак?» – «А багаж?!» А он говорит, что любит ездить налегке. Наоми дала ему денег только на билет. Пришлось обмундировать кое-чем из моего рюкзака, а в Лондоне купить еще и ветровку. Там мы с ним зашли в сауну: парню особенно надо было пропариться, а потом пообедали в еврейском ресторане в Ист-Энде. Парень, похоже, неплохой и в подробностях рассказал мне об обстановке на наркофронте. Чертовски интересно! Потом мы полетели в Рим, из Рима в Хартум, из Хартума в Найроби, где нас должен был встретить мой друг Эзикиел. Но он был в буше, добывал берилл. Вместо него за нами приехал его двоюродный брат Тео, здоровенный иссиня-черный негритос, сложенный как гончая. Луи сказал: «Нравится мне этот Тео. Вот выучу суахили, поболтаем с ним о том о сем». Давай, думаю, валяй. На другое утро в немецком туристическом агентстве, где работает леди Эзикиел, мы наняли «фолькс» – микробус. Именно она организовала нашу с Эзикиелом поездку четыре года назад. Я накупил одежды для буша, шапочки с козырьком, пару высоких сапог для Луи, солнцезащитные очки, множество другого снаряжения, и мы двинулись в путь. Куда мы ехали, не знаю, но у меня быстро установились хорошие отношения с Тео. Говоря начистоту, я был счастлив. Знаешь, я всегда считал, что Африка – то самое место, где рождалось человечество. Я понял это во время прошлой поездки, когда наша партия пришла в ущелье Олдювай и я встретился с профессором Лики. Он абсолютно убедил меня в том, что именно отсюда произошел человек. У меня было такое ощущение, будто я вернулся домой, что Африка моя родина. Даже если это не так, здесь лучше, чем в южном Чикаго в любое время дня и ночи. И по мне, приятнее встречаться со львами, чем пользоваться общественным транспортом. Незадолго перед отъездом из Чикаго в газетах промелькнуло сообщение, что за неделю в городе совершено двадцать пять убийств. Страшно подумать, каково количество жертв. Последний раз, когда я ехал на надземке по Джексон-парк, двое ворюг резали брючный карман одному типу, а тот прикидывался спящим. Человек двадцать это видели и не посмели ничего сделать.