Позже Луи пришлось поплатиться за свои закидоны. Расскажу все по порядку. Луи пристал к Тео, чтобы тот научил его некоторым выражениям на суахили и прежде всего обиходной матерщине – «…твою мать». Должен сказать тебе, Чарли, что такого ругательства у кенийцев нет. Луи не поверил: всюду есть, а здесь нет? «Мы же в Африке, – говорит он мне. – Тео, наверное, шутит, мать его за ногу. Или это какое заклинание, которое не для белых?» Обложить чикагского легавого на непонятном языке – одно удовольствие. А дело в том, что Тео никак не мог уловить смысл выражения. Глагол особых трудностей не представлял, существительное он тем более понял, но чтобы правильно связать их – это в его бедной африканской голове не укладывалось. Несколько дней Луи втолковывал ему, что к чему. Наконец Тео понял, и когда понял, схватил из машины какую-то железяку и хотел проломить Луи голову. Тот успел увернуться, удар пришелся по плечу. Приятно было посмотреть, как этот паршивец корчится от боли, но мне пришлось вмешаться, чтобы не допустить смертоубийства. Я кое-как повалил Тео на землю, коленями придавил ему руку и стал урезонивать, говорил, что это недоразумение. Тео кипел от негодования – еще бы, так оскорбить всех матерей! – и перестал вообще разговаривать с Луи. Тот так стонал и охал, что я решил вернуться в Найроби и ждать Эзикиела там. Непонятно как, но мы проехали огромный круг и были сейчас милях в пятидесяти от города. На берилловые залежи это не очень похоже. Я заключил, что Эзикиел пожелал собрать камушки один. В городе мы просветили рентгеном плечо у этого паршивца. Переломов не было, но доктор сделал ему повязку, чтобы рука не болталась. Перед отъездом Луи мы втроем посидели в кафе на свежем воздухе. Он выпил три бутылки молока и сказал, что сыт Африкой по горло. Под натиском цивилизации она стала ненастоящей. «Я разочаровался и хочу домой», – заявил он. Я забрал у него все походное снаряжение и отдал его Тео. Потом Луи догадался, что надо привезти матери сувенир, и купил в туристской лавке страшенное копье из Масаи. В Чикаго он должен был прилететь в три ночи. «Как ты доберешься домой из О’Хэйра?» – спросил я, зная, что в кармане у него пусто. «А что, позвоню маме, и все». – «Не буди мать. Возьми такси. С твоим долбаным копьем тебя на Маннхейм-роуд никто не подвезет». Я дал ему двадцатку и повез его в аэропорт. За весь месяц не было большего удовольствия, чем видеть, как этот поганец в своей рубашонке и кедах взбирается по трапу, одна рука на перевязи, в другой копье. Потом со скоростью тысяча миль в час он отбыл в Чикаго.