Леву забрали в Москву, и, став москвичом, он мог часами рассказывать о местах, где бывали Пушкин и Грибоедов, о пресненских прудах или Нескучном саде. О старой Москве он прочел массу книг, но еще больше услышал от стариков Борисоглебских, доживавших свой век на Пречистенке. Когда он провожал до аптеки бабушку и они чинно шествовали мимо Дома ученых, старушка перечисляла его бывших владельцев — Бахметьевых, Тутомлиных, Коншиных — и сам дом упрямо называла коншинским. О московской архитектуре Николай собирался написать ученый труд и для этого составил несколько альбомов с фотографиями, где были запечатлены сохранившиеся памятники старины и было сказано, что́ находится на месте снесенных — площадь, стадион или бассейн. Этот альбом он показал отцу, но тот воспринял его идею скептически, а вскоре Лева узнал, что с ведома отца снесли въездную арку и кованую ограду восемнадцатого века, мешавшие реконструкции улицы. После этого Лева ушел из дома и вот уже полгода не показывался у родителей. Он снимал мансарду на старом Арбате, в двухэтажном домишке, который выдержал с десяток капитальных ремонтов и все еще стоял в конце тихого переулка, укутанного весной тополиным пухом, а осенью пахнувшего сыростью каменных арок и кирпичных подворотен. Мансарда башенкой возвышалась над крышей, к ней вела прогнившая чердачная лесенка, а в комнате вечно протекал потолок, тенькали капля по облупленному эмалированному тазу, устрашающе дуло в щели, и единственной мебелью были железная кровать, дубовый письменный стол с шаткими подпорками вместо ножек и продавленный венский стул. На стене висели посмертная маска Бетховена, цепочка от унитаза и снятая с трансформаторной будки табличка «Не влезай — убьет!». В ящике стола хранилось спортивное оружие, а на подоконниках размещалась любимая коллекция старинной бронзы и стекла, в которой имелось даже «пламенеющее» стекло Тиффани и несколько парфюмерных флаконов Лялика, сделанных для фирмы Коти́.

Мика Степанов был самым тихим из всех смутьянов, В отличие от Левы Борисоглебского, он не коллекционировал бронзу, и жизнь его складывалась буднично. Мать работала уборщицей в метро, а жили они в девятиэтажной блочной коробке, неподалеку от метро «Динамо». Рядом был стадион и аэровокзал, поэтому в метро чаще всего встречались приезжие с чемоданами и болельщики футбола. Многих болельщиков Мика узнавал в лицо, привыкнув к ним так же, как к скамейкам Тимирязевского парка и глухим заборам Боткинской больницы, куда они мальчишками лазали за пузырьками, пустыми ампулами и коробками из-под лекарств. Все было привычным и дома: газовая колонка над ванной, банки с помидорами на балконе и нашатырный запах химического завода, на котором работал отец. Вечерами у них вечно гудела стиральная машина (мать даже простыни не отдавала в прачечную), и дни сливались в бесконечный однообразный день. Отец часто приходил навеселе, ловил шапчонкой крючок вешалки, ругался и топал ногами, а сестренки прятались от него по углам. Все это должно было ожесточить Мику, сделать из него злого волчонка, постоянно готового кусаться и царапаться, но этого не случилось. Загулявшего родителя он сам раздевал, стаскивал с него ботинки, укладывал в кровать. Многим казалось неестественным поведение Мики, и они с недоверием наблюдали за тем, как он целыми днями возится с сестренками, помогает матери стирать и выкручивать белье, а иногда убирает за нее в метро. Для него же это было совершенно естественно, и лишь временами его охватывало такое отчаянье, злость и обида, что даже отец не решался к нему подступиться. Мика кричал на весь дом, что ненавидит отца, что отец погубил их семью, что он измучил мать и детей. Мика пинал ногами его вещи и набрасывался на отца с кулаками. Тихий Мика все же оставался смутьяном, и когда в нем пробуждалась необузданная строптивость, справиться с ним было трудно.