— Любят… меня все любят, — Алена расхохоталась. — Меня ненавидят, а не любят! Я кляча, я корова, я старая лошадь! Рассказать, почему мне понадобилось глотать эти таблетки?! Один парень, его зовут Никита… ты с ним ехала в машине… У него такие круглые очки. Добролюбовские.

— И еще у него почерневший ноготь, как будто он ударил по нему молотком, — добавила Фрося. — Знаю, о ком ты.

— Разве у него такой ноготь? Не замечала.

— Конечно, на мизинце.

— А ты не ошибаешься?! — возбужденно спросила Алена. — Господи, какая я дура! Какая дура! У него черный ноготь! Уродливый черный ноготь! Он вообще урод! Я его презираю!

— Успокойся, — Фрося обняла ее за плечи.

— А я спокойна, я совершенно… — Алена затряслась от беззвучных слез. — Он ей Тургенева… ей…

— Вот и пускай, — сказала Фрося.

— Да, пускай, — повторила Алена, не понимая, с чем она соглашается.

VI

VI

В той дружбе, которая возникла между Аленой и Фросей, Алене принадлежала главная роль, и она словно нарочно испытывала, где кончается граница покорности Фроси. К ее удивлению, эта граница отодвигалась все дальше и дальше: терпение Фроси, ее покладистость и бескорыстное желание помочь были поистине беспредельными. Она служила Алене как паж. Валяясь на диване, Алена просила подать теплый плед — Фрося подавала, просила принести и подложить под ноги подушку — подкладывала. Перед экзаменом Алена засадила Фросю писать шпаргалки, и результат превзошел все ожидания: переписанные бисерным почерком (без лупы не прочтешь!), Фросины шпаргалки были произведением искусства. «Мать, ты второй князь Мышкин!» — воскликнула Алена, и Фрося неожиданно ответила ей в тон цитатой: «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил».

Знакомя Фросю с капитанами, Алена рассчитывала позабавить своих друзей, не более, но, к ее удивлению, они восприняли Фросю всерьез, и Алена ощутила несколько уколов ревности. Она стала приглядываться к Фросе и изучать ее, как изучают соперниц. В самом деле, многие суждения Фроси были на редкость точны и умны, и, убедившись в этом на собственном опыте, Алена перестала ревновать к ней тех, чьи мнения доносились со стороны. Фрося работала в библиотеке и поэтому много читала, прекрасно разбиралась в музыке и знала о таких вещах, о которых Алена и слыхом не слыхала. Например, о теории стресса Ганса Селье, считающего, что запасы жизненной энергии в человеке ограниченны и перерасход ее ведет к различным нарушениям в организме и даже — к смерти. С этих пор Алена стала особенно беречь свою жизненную энергию, а на Фросю смотреть как на существо необыкновенное, странное и нездешнее. Однажды Фрося рассказала ей, что долгое время не могла ничего есть — любая пища вызывала отвращение, и Алене почудился в этом глубокий смысл. Она всем говорила: «Представляете, не могла есть! Ей казалось, что все отравлено ядом!» Постепенно их роли переменились, и Алена сама стала восхищаться Фросей. Она рассказывала о ней знакомым тихим и чуть отстраненным голосом, словно намекая на что-то таинственное и нездешнее: «Это такая девочка! Такая девочка!» Она больше не завидовала Фросе — завидовать было смешно. Фрося обезоруживала своей добротой и кротостью. Сама Алена была не слишком чистоплотна, и Фрося, не умевшая сидеть сложа руки, часто подметала у нее, вытирала пыль и всячески следила за чистотой. «Она святая», — умильно произносила Алена, и хроменькая Фрося заслонила собою всех. Ни на шаг не отпуская подругу, Алена целыми днями гуляла с ней по лесу, качалась в гамаке и сидела на лавочке. Однажды она заговорила о Лизе.