— Мика Марье Антоновне грядки вскапывает, совсем умаялся, бедняга…

— А Никита? — интонацией голоса Алена как бы убеждала Леву не отделять этот вопрос от предыдущего.

— Сидит один на балконе. Думает.

— Это на него Тургенев подействовал. Мрачный писатель, — Алена взглядом добавила что-то к сказанному. — Никогда не стала бы читать.

— А многим нравится, — Лева едва заметно улыбнулся, показывая, что понял смысл ее слов.

— Что ж, у каждого свой вкус, — Алена ответила Леве такой же улыбкой и встала с гамака. — Пойду взгляну на несчастного.

Она отправилась на балкон к Никите, а Лева и Фрося остались вдвоем. Лева пересел в гамак и стал раскачиваться, разглядывая солнечные пятна на стволе дуба.

— Фрося, а вы Тургенева любите? — спросил он, и они заговорили о книгах.

Никита ощущал все признаки того состояния, с которого начиналась влюбленность. Голос Лизы он бессознательно  в ы д е л я л  из других голосов, выделял ее походку, цвет ее платья, легкий запах ее духов, по утрам он просыпался счастливым, и это неопровержимо доказывало, что он влюбился. Точно так же сцепляются вместе летающие в воздухе пылинки, образуя случайный узор, и для Никиты таким же случайным, новым и необъяснимым было его чувство. Он не понимал, откуда оно бралось, и, следуя ему, тщетно пытался сохранить равновесие между этим новым чувством к Лизе и всеми остальными, привычными чувствами. Все привычное раздражало его, и в те минуты, когда он думал о Лизе, ему были неприятны мысли об Алене, о капитанах, об Алексее Степановиче. Обо всем этом он забывал и, выделяя голос Лизы, так же выделял и мысли о ней из всех других мыслей.

Никита даже не удивился, что Алена так быстро успокоилась после их ссоры и ничем не напоминала о ней, обращаясь с ним так же непринужденно, как и с его друзьями. Эта непринужденность подчас вызывала в нем недоверие, но у Никиты не было никакого желания вникать в его причины, поэтому он предпочитал  п о в е р и т ь, что Алена попросту смирилась с неизбежной переменой в их отношениях.

Когда Алена поднялась к нему на балкон, Никита спросил:

— Что, успокоилась?

— Я не только успокоилась. Я готова тебе помочь, — сказала она с деланной наивностью и легкомыслием, которые в ее положении лишь подчеркивали серьезность сказанного.

— В чем помочь, радость моя?

— Например, устроить тебе свидание с Лизой, — сказала она капризно, словно это была ее прихоть, лишь случайно совпадавшая с тем, чего он страстно желал.

— А тебе-то что за корысть? Или у тебя, как у всех закоренелых грешников, возник порыв альтруизма?