— Вы, мисс Нади, на это торжество, уверяю вас, можете иметь первый приз! О, да, первый!

Он сказал это совершенно искренне, но сразу же смутился. Зардевшееся лицо собеседницы было весьма привлекательным.

Надежда заметила его смущение и не могла обмануть себя — оно ей понравилось. И вообще он был ей симпатичен — бравый, сообразительный, волевой. Уже для того только, чтобы лететь через моря и океаны в страну, всю охваченную военными грозами, надо было иметь незаурядное мужество. Надежда улыбнулась, вспомнив секретаршу, которую одно появление Уитмена заставило вертеть в руках зеркальце, прихорашиваться. И сразу же нахмурилась.

— Спасибо за комплимент. Но для нас будет большим праздником, когда война перестанет уничтожать самую великую красоту на земле — жизнь человека.

Все шло хорошо. Но после его искреннего признания о повышенных гонорарах Надежда как-то примолкла. Контакт между ними был нарушен. И он никак не мог понять, что произошло.

Морозов поручил Надежде быть гидом корреспондента. Когда они забрались на леса, Уитмен сразу же схватился за фотоаппарат.

— Не надо этого делать, — сказала Надежда.

Конечно, он и сам понимал, что этого делать нельзя. Это не разрешается сейчас и у них, в Америке. Но ее запрещение, хотя оно было выражено мягко и тактично, задело его.

— О, да, понимайт, — сказал Уитмен, опуская аппарат, и поспешил заверить, что он не принадлежит к тем корреспондентам, которые ездят в чужие страны с целью шпионажа, а пишут не то, что видят. О, нет! Он сторонник объективного освещения.

— Я очень уважаю одного вашего земляка, — сказала на это Надежда. — В годы революции он тоже как корреспондент был в нашей стране.

— Это кто? — Джон Рид.

— О, «Десять дней, который потрясаль мир»!

— Да. У нас его помнят и чтят.

Однако Уитмен остался равнодушным к своему соотечественнику. Сейчас его интересовала только она, Надежда. И всеми способами он стремился восстановить нарушенные контакты. Хотелось — да и нужно было! — больше узнать о ней и именно от нее услышать, как она живет, чем живет, постичь ее духовный мир, но она стала сухой и скупой на слова.

Надежда повела Уитмена в цех. Морозов велел ей это: пусть, мол, увидит, что мы не только вывезли оборудование, но уже и строим новый завод. Она показала ему бригаду солдаток, занятых на строительстве. Уитмен был поражен тем, как мгновенно оживилась Надежда, рассказывая об отваге работниц. Надежда познакомила его с Груней. По его просьбе они обнялись, и он сфотографировал их.

Однако, как только речь заходила о самой Надежде, она сразу становилась малоразговорчивой. Беседа не клеилась. Порой казалось, им уже не о чем говорить. Она оживлялась лишь тогда, когда речь заходила о фермах, которые люди возводят в немилосердные морозы, о станах, и у него возникало двойственное чувство: Надежда и интересовала и разочаровывала. Интеллектуальная ограниченность, казалось ему, превалировала в ней. Но, в конце концов, это и не удивляло Уитмена. Такая хорошенькая девушка, если бы была духовно богатой, избрала бы более подходящую область применения своих способностей, чем грязная металлургия, где требуется лишь грубая сила. Чтобы проверить это свое заключение, как бы невзначай полюбопытствовал: