Надежда впервые видела мать в таком отчаянии. Она убивалась так, словно в доме был покойник. И было от чего убиваться: войны наложили ей на сердце глубокие рубцы. В прошлую лишилась мужа, в эту — зятя (она чувствовала, что Василь погиб). А сколько хлебнула горя, пока дочка оставалась в осажденном Запорожье, сколько перестрадала душой, нагоревалась, пока Надежда вырвалась из пламени! И вот теперь хотят оторвать от нее ее единственное дитятко, ее радость…

— Ох, не оставляй нас, доченька, не оставляй! — словно чуя беду, голосила Лукинична.

Надежда утешала, доказывала, что страшное уже позади, уверяла, что оснований для волнений нет, что, пока они доберутся до Запорожья, немцев уже прогонят за Днепр. Говорила, говорила, но тревогу материнскую унять не могла. Лукинична затихла, порой даже улыбалась дочке, стремясь облегчить расставание, — ведь все равно не удержать ее, уедет! — а сама еле сдерживала рыдания.

Только Юрасик не поддался грусти. Узнав о мамином отъезде, он словно бы стал поправляться и шумно торжествовал: «Домой! Мама едет домой! Слышишь, бабуся? Домой! Почему же ты плачешь? Она же и нас потом заберет, Правда, мамочка, заберешь?!» И, чтобы утешить расстроенную маму, обещал быть послушным, помогать бабусе, пусть мама не волнуется за них. По-взрослому пожал худенькими плечиками — мол, и не такое пережили!

Когда вещи были уложены, Юрасик грустно прижался к матери, зашептал ей, дыша горячо-горячо на ухо:

— Ты же не забудь, мамочка!

— Чего, сынок?

— Татка поискать. Ведь он где-то там, наверное!

— Не забуду, — с трудом промолвила Надежда.

Новая разлука с ребенком, с матерью, к тому же, видимо, надолго — кто знает, ведь все может случиться, едут не в гости, недаром Морозов на «грозы» намекал, — наполняла сердце болью, жгучей, тяжелой. Невозможно было оставаться спокойной.

Как на беду, куда-то запропастилась Груня. Ушла вчера в город и не вернулась. Не вышла и на работу — чего никогда с нею не бывало. В цехе думали, что она дома, дома — что на работе, задержалась на ночную. И когда Надежда вернулась под утро и сказала, что в цехе Груни нет, бабка Орина совсем голову потеряла:

— О, господи! Где же она? Что с нею?..

И Надежда не знала, что подумать. Пока занималась с больным сыном, пока встречала и провожала врача, пока собиралась в путь, все надеялась, что вот-вот Груня вернется и они наговорятся на прощание. Но день клонился к вечеру, уже и Дарка примчалась на полуторке, чтобы отвезти на вокзал, а Груни все не было.

— Да ты не печалься, — утешала Дарка. — Она, видно, уже на вокзале. Ведь мы виделись с нею вчера.